# Дети времени

Адриан Чайковски

Доктор Аврана Керн проводит эксперимент по наделению животных разумом. Терраформированная планета должна стать домом для обезьян, с которыми спустя века Керн мечтает говорить как с равными. Но по Земле и ее колониям прокатывается война. Эксперимент и его наблюдатель отрезаны от всех. Через две тысячи лет на сигнал бедствия Керн прилетает корабль-ковчег с остатками человечества. Мир Керн его последняя надежда. Кажется, пропасть непонимания между последними людьми и экспериментальным видом непреодолима, ведь разум обрели не обезьяны, а совсем другой вид.

> Посвящается Порции

ЦИКЛ

• Дети времени

• Children of Ruin


Adrian Tchaikovsky

CHILDREN OF TIME

Copyright © 2013 by Adrian Czajkowski

First published 2015 by Tor, an imprint of Pan Macmillan,

a division of Macmillan Publishers International Limited


© Черезова Т., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

## Благодарности

Огромное спасибо моим научным консультантам, в том числе Стюарту Хотсону, Джастине Робсон, Майклу Чайковски, Максу Барклею и отделу энтомологии Музея истории природы.

А еще привычная благодарность моей жене Энни, агенту Саймону Кавано, Питеру Дэйвери, Белле Пейген и всем остальным работникам издательства Тог. Я очень рад той поддержке, которую получило это глубоко и странно личное произведение.

## 1. Бытие

### 1.1 Просто бочка обезьян

На Брин-2 не было окон: из-за ее вращения «снаружи» всегда находилось «внизу», под ногами, вне сферы интереса. Настенные экраны показывали приятную фикцию в виде составного пейзажа находящегося внизу мира, которая игнорировала их постоянное вращение и изображала планету неподвижно висящей в пространстве: зеленый шарик, соответствующий голубому шарику их дома за двадцать световых лет отсюда. Земля в свое время была зеленой, но потом ее цвета поблекли. Возможно, не настолько зеленой, как этот чудесно устроенный мир, где даже океаны сверкали изумрудом благодаря фитопланктону, поддерживающему кислородный баланс атмосферы. Каким тонким и многогранным делом было создание живого монумента, который сохранит стабильность в течение грядущих геологических эр.

Мир не имел официально утвержденного названия помимо своего астрономического обозначения, хотя подавляющее большинство не особо оригинальных членов экипажа выбрало название «Обезьянник». Доктор Аврана Керн, глядя на планету, называла ее мысленно только «Миром Керн». Это ее проект, ее мечта, ЕЕ планета. «Первая из многих», – приняла она решение.

«Это будущее. Именно здесь человечество делает свой новый огромный шаг. Здесь мы становимся богами».

– Это – будущее, – произнесла она вслух.

Ее голос прозвучит в слуховом центре каждого члена команды – всех девятнадцати, – хотя пятнадцать из них находятся прямо здесь, в центре управления. Конечно, он находится не в центре конструкции: безгравитационная ось, вокруг которой все они вращались, была предназначена для энергоустановок, обработки данных и полезного груза.

– Здесь человечество делает свой новый огромный шаг.

В последние два дня она тратила на свою речь больше времени, чем на любые технические детали. Она чуть было не добавила фразу о том, что они становятся богами, – но это следовало оставить только для себя. «Слишком неоднозначно, памятуя об оставшихся дома шутах из НУН, Non Ultra Natura. «Не сверх естества», надо же! И без того вокруг таких проектов, как ее собственный, было достаточно скандалов. Да, противоречия между нынешними земными группировками коренились гораздо глубже – они были социально-экономическими или просто делением на «они» и «мы», – но Керн все-таки пробила запуск Брин (уже столько лет назад!) вопреки усиливающемуся противодействию. «Бранчливые приматы, все без исключения. Важен только прогресс. Реализация потенциала человечества – и всей остальной жизни». Она всегда была одним из самых рьяных противников все нарастающего консервативного отката, самым ярким представителем которого были террористы Non Ultra Natura. «Если бы они добились своего, мы все в результате оказались бы в пещерах. На деревьях. Весь смысл цивилизации в том, чтобы выходить за рамки природы, занудные вы варвары».

– Конечно, мы стоим на плечах предшественников. – Стандартная фраза общепринятой научной скромности звучала как «на плечах великих предшественников», однако она уже не считала нужным склоняться перед предыдущими поколениями.

«Карлики, бесконечное множество карликов, – подумала она, а потом, едва не захихикав, мысленно добавила: – На плечах обезьян».

По ее мысленной команде один из экранов и их процессор обработки мысленных образов вывел для всех схему Брин-2. Ей хотелось направлять их внимание и вести за собой к должной оценке ее… прошу прощения, ИХ… триумфа. Итак: игла центрального ядра, окруженная кольцом жизни и науки, двух составляющих их тороидального мира. На одном конце ядра – неэстетичная шишка наблюдательной гондолы, которую вскоре отстыкуют, превращая в самый одинокий и долгоживущий наблюдательный пункт. На противоположном конце иглы – Бочка и Фляга. Содержимое: обезьяны и будущее соответственно.

– Особо хочу поблагодарить инженерные команды во главе с докторами Фэлларном и Медай за неустанный труд по превращению… – и тут она чуть невольно не сказала «Мира Керн», – …нашей подопытной планеты в безопасную среду, благоприятную для нашего величайшего проекта.

Фэлларн и Медай, конечно, уже давно отправились обратно на Землю: их пятнадцатилетний труд был завершен, а тридцатилетний обратный путь начался. Однако они просто создавали декорации для Керн и ее мечты. «Мы все… я… это то, ради чего трудились».

«Путь домой длиной в двадцать световых лет. Хотя на Земле проползут тридцать лет, для Фэлларна и Медай в их холодных гробах пройдет только двадцать. Для них весь путь будет идти почти со скоростью света. На какие же чудеса мы способны!»

На ее взгляд, двигатели, разгонявшие ее почти до скорости света, были всего лишь прозаичными инструментами для перемещения по вселенной, которая вот-вот должна была принять наследие биосферы Земли.

«Так как человечество может быть уязвимым перед тем, что мы даже вообразить себе не можем, мы забрасываем сети все дальше и дальше…»

История человечества балансировала на лезвии ножа. Тысячелетия невежества, предрассудков, суеверий и отчаянных усилий наконец привели их сюда: человечество даст начало новой разумной жизни по своему образу и подобию. Человечество перестанет быть одиноким. Даже в немыслимо далеком будущем, когда сама Земля погибнет в огне и прахе, среди звезд будет распространяться некое наследие – бесконечное и приумножающееся разнообразие рожденной на Земле жизни, достаточно различающееся, чтобы пережить любые превратности судьбы до самой гибели вселенной – а возможно, и дольше. «Даже если мы умираем, мы продолжаем жить в наших детях».

«Пусть идиоты из НУН, ставя все на одну карту, проповедуют свою унылую веру в чистоту и превосходство человека, – думала она. – Мы их переэволюционируем. Мы оставим их позади. Это – первый из тысячи миров, которым мы подарим жизнь.

Ибо мы боги, и нам одиноко, и потому мы будем творить»…

Дома дела обстояли непросто – по крайней мере, так можно было заключить по картинкам двадцатилетней давности. Аврана бесстрастно просматривала бунты, яростные дебаты, демонстрации и насилие и думала только: «Как нам удалось добиться столь многого, имея в генофонде такое количество дураков?» Лобби НУН представляло собой всего лишь самую крайнюю позицию целой коалиции политических группировок: консерваторов, философов и даже фанатично верующих, которые следили за прогрессом и говорили, что пора остановиться. Которые яростно сражались с дальнейшим вмешательством в геном человека, выступали против снятия ограничений с ИИ и против таких программ, как проект Авраны.

«И все-таки они проигрывают».

Терраформирование все равно продолжится в других местах. Мир Керн – всего одна из множества планет, которыми занимаются люди вроде Фэлларна и Медай, планет, превращенных из негостеприимных скал – походящих на Землю только примерным размером и удаленностью от солнца – в сбалансированные экосистемы, по которым Керн могла бы разгуливать без защитного костюма, испытывая минимальный дискомфорт. После доставки обезьян и отстыковки наблюдательной гондолы для их отслеживания ее внимания удостоятся те другие сокровища. «Мы засеем вселенную всеми чудесами Земли».

В своей речи, на которой она практически не сосредотачивалась, она огласила список остальных имен, тех, кто находились здесь, и тех, кто были дома. По-настоящему ей хотелось благодарить единственного человека – себя. Она за это боролась: ее генинженерное долголетие позволило ей вести дебаты в течение нескольких естественных жизней человека. Она вела бои в кабинетах финансистов и в лабораториях, на научных конференциях и в развлекательных новостных программах – только для того, чтобы этого добиться.

«Я! Это сделала Я! Я строила вашими руками, я измеряла вашими глазами, но разум тут был только мой».

Ее губы продолжали следовать подготовленным путем, и эти слова были ей так же неинтересны, как, предположительно, и ее слушателям. До своей реальной аудитории эта речь доберется через двадцать лет, став для оставшихся дома последним подтверждением того, как все должно быть. Ее разум соприкоснулся с центром Брин-2. «Подтвердить системы Бочки», – ввела она команду по связи с управляющим компьютером станции. В последнее время эта проверка стала нервным тиком.

«В рамках допусков», – ответили ей.

Если она заглянет за это бесстрастное обобщение, то получит точные данные о состоянии спускаемого аппарата, его готовности, вплоть до основных показателей жизнедеятельности десятитысячного груза из приматов – тех немногих избранных, которые наследуют если не Землю, то по крайней мере эту планету, как бы она ни стала называться.

Какое бы название они в итоге ей ни дали после того, как пройдут под воздействием нановируса по дороге эволюции достаточно далеко. По оценкам биотехников, всего через тридцать-сорок обезьяньих поколений они уже достигнут нужной ступени, чтобы войти в контакт с наблюдательной гондолой и ее единственным человеческим обитателем.

Рядом с Бочкой находилась Фляга: система доставки вируса, который будет ускоренно двигать обезьян по их дороге: всего за один-два века они преодолеют физические и умственные расстояния, на которые у человечества ушли миллионы долгих и враждебных лет.

«Еще одна группа, которую надо поблагодарить».

Сама она не была специалистом в биотехнике, однако она видела ТУ и модели, а система экспертных оценок проработала теорию и обобщила ее на таком уровне, который стал понятен ей – всего лишь гениальному эрудиту. Вирус явно был впечатляющей разработкой, насколько ей удалось понять. Зараженные особи дадут потомство, имеющее целый ряд полезных мутаций: мозг большего размера и сложности, более крупное тело ему под стать, более гибкие поведенческие схемы, более быстрая обучаемость… Вирус даже будет распознавать наличие инфекции в других особях того же вида, чтобы способствовать отбору при размножении, чтобы самые лучшие рождали еще лучших. Это было спрессованное до микроскопических размеров будущее, почти такое же сообразительное, как и те создания, которых оно целеустремленно станет улучшать. Вирус станет взаимодействовать с геномом носителя на самом глубоком уровне, размножаться в его клетках, словно новая органелла, переходить к потомству носителя, пока все представители этого вида не подвергнутся этому благому заражению. Как бы обезьяны ни менялись, вирус станет приспосабливаться и адаптироваться к тому геному, с которым он соединился, анализируя, моделируя и импровизируя на основе того, что он унаследовал, пока не будет создано нечто, способное встретиться взглядом со своими создателями… и понять.

Она убедила всех тогда, на Земле, описав, как потом колонисты попадут на планету, спустившись с небес, словно боги, чтобы встретиться со своим новым народом. Вместо сурового дикого мира своих создателей встретит раса усовершенствованных разумных помощников и слуг. Так она говорила на советах директоров и заседаниях комиссий там, на Земле, однако для нее это никогда целью не было. Целью были обезьяны и то, чем они станут.

Именно это больше всего и бесило нуновцев. Они вопили из-за того, что из простых зверей создадут сверхсущества. На самом деле они были против того, чтобы делиться – как балованные детишки. Человечество с комплексом единственного ребенка жаждало заполучить все внимание вселенной. Процесс создания вируса, как и множество других проектов, которые обозвали политическими проблемами, был осложнен демонстрациями, саботажем, терроризмом и убийствами.

«И все-таки мы наконец побеждаем нашу собственную низменную натуру», – удовлетворенно размышляла Керн. И, конечно, в оскорблениях, которыми ее осыпали нуновцы, были крохи истины, потому что ее действительно не волновали ни колонисты, ни неоимпериалистские грезы ее соратников. Ей хотелось создать новую жизнь, по своему образу и подобию, а не просто по образу и подобию человечества. Ей хотелось узнать, что именно возникнет в результате такой эволюции: какое общество, какие идеи – после того, как ее обезьяны будут предоставлены самим себе… Для Авраны Керн именно это было ее ценой, ее наградой за то, что она поставила свой гений на службу человечеству: этот эксперимент, это «а что, если…» в масштабах целой планеты. Благодаря ее усилиям запустилась целая серия терраформирования планет, но ее условием было то, что этого первенца отдадут ей, сделав домом для ее новосозданного народа.

Она вдруг заметила молчаливое ожидание и поняла, что дошла до конца своей речи, и теперь все решили, что она просто неуместно затягивает момент, не нуждающийся в приукрашивании.

– Мистер Серинг, вы готовы? – спросила она по открытому каналу, чтобы ответ смогли услышать все.

Серинг добровольно согласился стать тем человеком, которого они здесь оставят. Он будет находиться на орбите их лаборатории размером с планету в течение долгих лет, погруженный в криосон, пока не настанет пора стать наставником новой расы разумных приматов. Она почти завидовала ему: ведь он увидит, услышит и испытает то, что не доведется больше никому. Он станет новым Хануманом, обезьяньим богом.

Почти завидовала… но все-таки Керн предпочла улететь, чтобы заняться другими проектами. Пусть другие люди становятся богами каких-то отдельных миров. Она сама будет шагать между звезд и возглавит этот пантеон.

– Нет, я не готов.

И, похоже, он решил, что заслуживает более широкой аудитории, поскольку ответил ей на общем канале.

Керн ощутила укол раздражения. «Я физически не могу все сделать сама. Почему окружающие постоянно не соответствуют моим требованиям, когда я на них рассчитываю?»

Лично Серингу она отправила вопрос:

– Возможно, вы объясните почему?

– Я надеялся, что смогу сказать несколько слов, доктор Керн.

Она понимала, что это станет его последним контактом с существами одного с ним вида – на долгий срок, – так что сочла это уместным. Если ему удастся хорошо себя показать, то это только пойдет на пользу ее легендарности. Однако она все-таки оставила за собой управление связью, поставив его на короткую задержку – на тот случай, если он впадет в сентиментальность или начнет говорить нечто неуместное.

– Это – поворотный момент в истории человечества. – Голос Серинга (всегда немного печальный) достиг ее, а потом и всех остальных. Его изображение передавали устройства обработки мысленных образов: ярко-оранжевый защитный костюм, застегнутый до самого подбородка. – Как вы понимаете, мне пришлось долго и усиленно размышлять, прежде чем решиться вступить на этот путь. Но есть вещи слишком важные. Иногда просто надо поступать правильно, какой бы ни была цена.

Керн кивнула, довольная услышанным.

«Будь умной обезьянкой и закруглись поскорее, Серинг. Кое-кому из нас еще надо создавать новые наследия».

– Мы столького добились, и все равно повторяем прежние ошибки, – упрямо продолжил Серинг. – Мы стоим здесь, держа вселенную в руках, и вместо того, чтобы заботиться о собственной судьбе, обеспечиваем наше собственное устаревание.

Она немного отвлеклась, а когда наконец сообразила, что именно он сказал, его слова уже достигли всего экипажа. Она внезапно отметила тихий обмен встревоженными посланиями, а те, кто были ближе к ней, даже говорили вслух.

А тем временем доктор Мершен послал ей по отдельному каналу срочный запрос:

– Почему Серинг в двигательном отсеке?

Серингу не полагалось находиться в двигательном центре стержня. Серинг должен был находиться в наблюдательной гондоле, чтобы отправиться на орбиту… и в историю.

Она отрезала Серинга от экипажа и отправила ему гневный вопрос о том, что он делает. Секунду его аватарка смотрела на нее в ее поле зрения, а потом движения губ синхронизировались с его голосом.

– Вас надо остановить, доктор Керн. Вы и вам подобные – вы новые люди, новые машины, новый вид. Если у вас здесь все получится, то появятся новые миры: вы сами так говорили, и я знаю, что их терраформирование уже идет. Это должно прекратиться здесь и сейчас! Нон ультра натура! Не сверх естества!

Она потратила бесценные мгновения возможных аргументов на личные оскорбления, а потом он заговорил снова:

– Я вас отключил, доктор. Если хотите, можете сделать то же со мной, но сейчас я буду говорить, а вам меня прервать не удастся.

Она пыталась его остановить, рыскала по системам управления компьютером, чтобы понять, что именно он сделал, но он блокировал ее изящно и избирательно. В ее мысленной схеме отсутствовали целые области станции, а когда она запрашивала о них компьютер, тот отказывался признавать их существование. Все они не были жизненно важны для выполнения задачи – не были Бочкой, Флягой или хотя бы наблюдательной гондолой – и потому не входили в число тех систем, которые она одержимо проверяла каждый день.

Да, они не были жизненно важны для выполнения задачи, а вот для работы станции – были.

– Он отключил защиту реактора, – доложил Мершен. – Что происходит? Почему он вообще оказался в двигательном отсеке?

Тревога, но не открытая паника, что хорошо демонстрировало настрой всего экипажа.

«Он в двигательном отсеке потому, что его смерть будет мгновенной, полной и потому, скорее всего, безболезненной», – догадалась Керн.

Она уже пришла в движение – к изумлению остальных. Она направилась наверх, полезла по шахте, которая вела к узкой центральной колонне станции, в направлении от внешнего этажа, который оставался «низом», только пока она оставалась в непосредственной близости от него, начала карабкаться от искусственного гравитационного колодца к длинной игле, вокруг которой все они вращались. На нее сыпались все более встревоженные сообщения. Ей вслед летели голоса. Она знала, что некоторые последуют за ней.

Серинг радостно продолжал:

– Это даже не начало, доктор Керн. – Даже в момент бунта он оставался неуклонно почтительным. – Дома все тоже уже началось. Дома, скорее всего, все уже закончилось. Возможно, еще через несколько лет вы услышите, что Земля и наше будущее снова принадлежат людям. А не улучшенным обезьянам, доктор Керн. И не богоподобным компьютерам. И не уродам в человеческом обличье. Вселенная останется нашей, как это и было промыслено, что всегда и было нашим предназначением. Во всех колониях, и в Солнечной системе и вне ее, наши агенты уже начали действовать. Мы захватили власть – с согласия большинства, как вы понимаете, доктор Керн.

А она становилась все легче и легче, подтягиваясь в направлении «вверх», которое становилось «внутрь». Она сознавала, что ей следовало бы проклинать Серинга, но какой в этом смысл, если он ее не услышит?

До невесомости пустоты внутри иглы было не так уж и далеко. Там у нее появился выбор: либо в сторону двигательного центра (где Серинг наверняка позаботился о том, чтобы ему не помешали), либо прочь. Прочь в самом окончательном смысле.

Она способна отменить все, что бы Серинг ни сделал. Она была совершенно уверена в собственном превосходстве. Однако на это потребуется время. Если она направится вниз по игле в сторону Серинга, в сторону его ловушек и барьеров, тогда этого времени у нее не будет.

– А если власти предержащие нам откажут, доктор Керн, – бубнил у нее в ухе этот ненавистный голос, – тогда мы будем бороться. Если нам придется возвращать человечество к предначертанному силой, то так тому и быть.

Она почти не обращала внимания на то, что он говорит, но леденящее чувство страха заползало ей в разум – не из-за опасности, угрожающей ей самой и Брин-2, но из-за того, что он говорил о Земле и колониях. «Война? Невозможно! Даже нуновцы не…» Однако на самом деле уже имели место некие происшествия: убийства, бунты, взрывы. База на Европе была полностью выведена из строя. Конечно, нуновцы плюют против урагана неизбежности. Она всегда была в этом убеждена. Такие выходки являли собой предсмертную агонию противников эволюции человечества.

Теперь же она направлялась в противоположную сторону, удаляясь от двигательного центра, – как будто станция была достаточно большой, чтобы где-то можно было укрыться от надвигающегося взрыва. Тем не менее она действовала совершенно разумно. Она точно знала, куда именно двигается.

Впереди был круглый вход в наблюдательную гондолу. Только когда Аврана его увидела, она поняла, что некая часть ее разума – та часть, на которую она всегда полагалась при уточнении наиболее сложных расчетов, – уже полностью осмыслила текущую ситуацию и распознала единственный, не слишком надежный, но возможный выход.

Именно здесь должен был находиться Серинг. Именно этот корабль, медленно уходящий в будущее, он должен был пилотировать. Теперь она приказала двери открыться и с облегчением обнаружила, что это единственное устройство, которое и было работой Серинга, его вмешательство не затронуло.

Произошел первый взрыв, и она подумала, что он же и станет последним. Брин вокруг нее скрипела и дергалась, однако двигательный центр оставался стабильным, о чем говорил тот факт, что сама Керн не распалась на атомы. Она снова настроилась на вихрь отчаянных переговоров между членами экипажа. Серинг испортил спасательные гондолы. Он не желал, чтобы хоть кто-то избежал той судьбы, которую он определил себе. Неужели он позабыл про наблюдательную гондолу?

Взрывающиеся гондолы столкнут Брин-2 с орбиты, отправив либо в сторону планеты, либо в космос. Ей нужно отойти от станции.

Дверь по ее команде открылась, и она приказала центру гондолы провести проверку механизма отстыковки. Внутри почти не было места, только гробик криокамеры («прекращай называть ее гробом!») и пульты ее систем.

Центр возражал против ее присутствия: она не та персона и на ней не надет костюм для длительного криосна. «Но я и не намерена оставаться здесь веками – только переждать». Она быстро отмела возражения, и к этому моменту проверка определила вмешательство Серинга – или, вернее, обнаружила, методом исключения, те элементы процесса, которые он удалил из ее прямого внимания.

Доносящиеся снаружи звуки подсказали Керн, что оптимальным способом действий будет приказ запереть двери и зафиксировать все системы так, чтобы снаружи никто не смог ей помешать.

Она забралась в камеру криосна, и примерно в это же время в дверь шлюза начали колотить: к ней добрались те члены экипажа, которые пришли к тем же заключениям, что и она сама, но с небольшим опозданием. Она заблокировала их сообщения. Она заблокировала и Серинга, который явно не собирался сказать ей что-то полезное. Ей лучше не пускать к себе в голову никого, кроме систем управления гондолы.

Она понятия не имела, сколько у нее времени, но работала с тем присущим ей сочетанием скорости и аккуратности, которые помогли ей оказаться там, где она сейчас находилась. «Помогли возглавить станцию Брин-2 и помогли оказаться здесь, в наблюдательной гондоле. Какая же я умная обреченная обезьянка!» Глухой стук становился все настойчивее, но гондола была рассчитана только на одного человека. Аврана всегда была жестокосердной, но сейчас ей пришлось стать еще жестче и не вспоминать все имена и лица, всех своих верных соратников, которых она заодно с Серингом обрекает на гибельный взрыв.

«От которого я и сама пока не сбежала», – напомнила она себе.

И тут он отыскался – обходной спасательный путь отстыковки, не затрагивающий теневые системы Серинга. Сработает ли это? У нее нет возможности провести проверку, да и других вариантов тоже нет. А еще, скорее всего, нет времени.

«Отстыковка», – приказала она центру, а потом стремительно затыкала всевозможные вопросы, с помощью которых программа спрашивала: «Вы уверены?», пока механизмы вокруг нее не пришли в движение.

После этого программа пожелала, чтобы она немедленно вошла в криосон, как следовало по плану, но она заставила ее повременить. Если капитан и не идет ко дну со своим кораблем, то хотя бы понаблюдает за его гибелью издали. «И насколько далеко требуется оказаться?»

К этому моменту ее внимания настойчиво требовали несколько тысяч сообщений. Все члены экипажа хотели с ней говорить, но ей нечего было им сказать.

В наблюдательной гондоле окон тоже не было. Если бы Аврана захотела, ей показали бы компьютерное изображение Брин-2, которая стремительно удалялась по мере того, как ее крошечная капсула жизни уходила на свою запланированную орбиту.

Теперь она вернулась к системам Брин. Ее встроенный компьютер, усиленный командным центром гондолы, отдал команду: «Запустить Бочку».

Она не знала, был ли момент выбран неудачно, однако, если подумать, это, скорее всего, оказалось первым и наиболее тщательно выполненным делом Серинга – достаточно незаметным, чтобы избежать всех ее проверок, – потому что, конечно же, механическое отделение Фляги и Бочки не было достойно ее внимания. «На плечах предшественников», – сказала она, однако не потрудилась вспомнить о тех, кто стояли ниже нее в этой пирамиде достижений. Даже самые нижние из них должны были согласиться выдерживать ее вес, иначе все обрушилось бы.

Она увидела вспышку даже не мысленным взором, а через мимолетный ворох сообщений о неполадках от компьютеров Брин-2: все ее коллеги и ее станция, и предатель Серинг, и все ее труды внезапно превратились всего лишь в стремительно разлетающуюся тучу обломков, призрачное облачко рассеивающейся атмосферы с небольшой примесью неопределимых органических останков.

«Скорректировать курс и стабилизировать работу». Она ожидала ударную волну, однако наблюдательная гондола оказалась уже достаточно далеко, а энергия и материя Брин-2 были настолько маленькими по сравнению с расстояниями, что практически никакой коррекции не потребовалось: наблюдательная гондола осталась в пределах расчетной орбиты.

«Покажи». Она собралась с силами, чтобы посмотреть картинку, но на самом деле на таком удалении она казалась почти ничем. Вспышка: крошечный сожженный кораблик всех ее идей и друзей.

В итоге все это оказалось только скопищем чрезмерно эволюционировавших обезьян. На этом удалении, на фоне громадного и равнодушного фона из Всего Остального, было трудно сказать, почему это вообще было важно.

«Сигнал бедствия», – приказала она.

Потому что на Земле должны узнать, что случилось. Должны узнать, что нужно прилететь и забрать ее, разбудить, словно Спящую Красавицу. Она ведь доктор Керн! Она, будущее человечества, находится здесь. Она им нужна.

Двадцать долгих лет ее сигнал будет идти к Земле. И еще больше времени уйдет на то, чтобы прилетела спасательная экспедиция, даже с использованием лучших термоядерных двигателей для разгона до двух третей скорости света. Однако ее хрупкое тело проживет в криосне так долго – и даже гораздо дольше.

Спустя часы она увидела окончание: увидела, как Бочка вошла в атмосферу.

Она летела не по запланированной траектории: взрыв Брин-2 отбросил ее в сторону, так что она едва не улетела в космос навсегда. В конечном счете ее грузу это будет не важно. Бочка горела, проносясь метеором по атмосфере зеленого мира. Почему-то мысль о безумном ужасе, который должны испытывать находящиеся в ней приматы, тронула ее сильнее, чем смерть сотоварищей. «И Серинг наверняка заявил бы, что это – доказательство его правоты».

В силу привычки – по чрезмерной профессиональной тщательности – она отыскала Флягу и проследила за тем, как эта более мелкая емкость входит в атмосферу под более удачным углом, доставив свой вирусный груз на планету, лишенную обезьян, для которых он предназначался.

«Всегда можно достать новых обезьян». Странная мантра, но почему-то она ее подбодрила. Разгоняющего вируса хватит на тысячи лет. Проект переживет предательство и смерть своих создателей. Она лично об этом позаботится.

«Ловить изменения радиосигналов. Разбудить меня, когда они появятся», – распорядилась она.

Компьютеру гондолы это не понравилось. Ему требовались более точные параметры. Керн задумалась над всеми событиями дома, которые ей могло захотеться узнать. Перечислять их все означало бы пытаться предсказать будущее.

«Тогда давай мне варианты».

Ее комп выдал цепочку возможностей. Компьютер гондолы был весьма продвинутой системой – достаточно сложной, чтобы имитировать разум, пусть даже им и не обладая.

«Система загрузки», – отметила она.

Не самая приятная идея, но разве не она постоянно повторяла, что жить было бы много проще, если бы можно было всем управлять самой? Гондола может загрузить в себя образ ее сознания. Хоть копия и не будет идеальной, но создаст композитный Керн-компьютер, который сможет реагировать на внешние события, имитируя ее собственные решения. Она просмотрела все предостережения и пометки: эти новейшие технологии им тоже предстояло применить первыми. Со временем предсказывалось, что сеть ИИ сможет лучше встроить в себя загруженную Керн, так что композит способен будет воспринимать все более и более тонкие различия. Потенциально конечным результатом станет нечто более умное и способное, чем простая сумма человека и механизма.

«Выполнить, – приказала она, ложась на спину, ожидая, чтобы гондола начала сканировать ее мозг. – Только бы спасатели поторопились».

### 1.2 отважная маленькая охотница

Она – Порция, и она охотится.

Ее длина всего восемь миллиметров, но в своем крошечном мирке она тигрица, яростная и хитроумная. Как и у всех пауков, тело у нее состоит из двух сегментов. В маленьком брюшке находятся книжка легких и значительная часть кишечника. В головной части доминируют два громадных глаза, направленных вперед для идеального бинокулярного зрения, а над ними пара крошечных хохолков, венчающих ее наподобие рогов. Она покрыта волосками, создающими ломаный черно-коричневый узор. Для хищников она больше похожа на сухой листок, а не на живую добычу.

Она выжидает. По сторонам клыков под ее пугающими глазами – части ротового аппарата, похожие на конечности, педипальпы неожиданно белой окраски, похожие на трясущиеся усы. Ученые назвали ее Portia labiata — просто еще одним непритязательным видом пауков-скакунов.

Ее внимание приковано к другому пауку, притаившемуся в своей паутине. Это Scytodes pallida — длинноногий, горбатый, способный плеваться ядовитой паутиной. Скитоды приспособлены ловить и поедать пауков-скакунов, таких как Порция.

Порция специализируется на поедании пауков, питающихся пауками, большинство из которых крупнее и сильнее ее.

Глаза у нее необыкновенные. Из этих кружков размером с булавочную головку и гибких камер за ними глядит острое зрение приматов, создающее картину окружающего мира.

У Порции нет мыслей. Ее шестидесяти тысяч нейронов едва хватает на образование мозга – в отличие от сотни миллиардов у человека. Однако в этом крошечном узелке ткани что-то происходит. Она уже опознала врага и знает, что его плевок делает любую лобовую атаку смертельной. Она играет с краем паутины плевуна, отправляя обманки различного оттенка и проверяя, получится ли его выманить. Ее объект пару раз дернулся, однако обманываться не желает.

Вот на что способны несколько десятков тысяч нейронов: Порция делала попытку за попыткой, пробует множество неудачных вариантов, нацеливаясь на те, которые дали самую сильную реакцию, а теперь станет действовать иначе.

Ее острый взгляд обследовал окрестности паутины – ветки и стебельки, нависающие над ней и расположенные ниже нее. В результате этого тщательного осмотра где-то в ее узелке нейронов возникла трехмерная карта, и она проложила точный маршрут, в конце которого сможет обрушиться на плевуна сверху, словно крошечный ниндзя. Такой подход не идеален, но лучшего эта местность не дает, и ее клочок мозга все это проработал заранее в качестве теоретического упражнения. Запланированный подход большую часть пути пройдет вне поля зрения врага, но даже когда жертва будет ей не видна, она сохранится в ее крошечном мозгу.

Если бы ее добычей был не плевун, она применила бы иную тактику – или экспериментировала бы, пока что-то не сработает.

Предки Порции проводили эти расчеты и принимали решения тысячелетиями, и каждое следующее поколение становилось чуть более умелым, потому что лучшие охотники хорошо питаются и откладывают больше яиц.

Пока все идет естественным путем, и Порция уже готовится отправиться на свой подвиг, когда ее взгляд ловит какое-то движение.

Появился еще один представитель ее вида, самец. Он также присматривался к плевуну, но теперь его зоркий взгляд сосредоточен на ней.

Прошлые представительницы ее вида могли бы решить, что маленький самец – это более легкий обед, чем плевун, и соответственно перестроили бы планы, но теперь что-то изменилось. Присутствие самца говорит ей о чем-то. Это – сложное новое состояние. Фигурка, пригнувшаяся на дальней стороне паутины плевуна, не просто добыча/самец/нечто неинтересное. Между ними возникла невидимая связь. Порция не то чтобы понимает, что он кто-то вроде нее, но ее внушительная способность расчета стратегий получила новое измерение. Возникает новая категория, расширяющая ее возможности на порядок: союзник.

Долгое время два охотящихся паука рассматривают свои мысленные карты, а не замечающий их присутствия плевун тем временем терпеливо висит между ними. Затем Порция видит, как самец немного прокрадывается мимо края паутины. Он ждет ее движения. Она с места не трогается. Он передвигается дальше. Наконец он оказывается в таком месте, где его присутствие меняет ее инстинктивно вычисленные шансы.

Она начинает движение по намеченному ею маршруту – крадется, прыгает, спускается по одной нити, – и все это время ее мозг удерживает картинку трехмерного мира и двух других пауков в нем.

Наконец она оказывается на нужной позиции над паутиной плевуна – снова в поле зрения неподвижного самца. Она дожидается его действий. Он скользит по шелковым нитям, осторожно нащупывая путь. Его движения кажутся механическими, однообразными, словно он – просто кусочек сухого листа, упавшего на паутину. Плевун чуть дергается, но потом снова замирает. Ветерок трясет паутину, и самец ускоряется, пользуясь помехами, созданными дрожащими нитями.

Он подпрыгивает и танцует, говоря на языке паутины громко и уверенно: «Добыча! Здесь добыча хочет сбежать!»

Плевун моментально приходит в движение, и Порция наносит удар, спрыгивая позади сместившейся добычи и вонзая в нее клыки. Ее яд быстро обездвиживает паука. Охота завершена.

Вскоре возвращается маленький самец, и они всматриваются друг в друга, пытаясь построить новую картину своего мира. Они едят. Ее постоянно тянет его прогнать, однако это новое измерение, эта общность, останавливает ее клыки. Он – добыча. Он – НЕ добыча.

Позднее они снова охотятся вместе. Из них получается хорошая команда. Вместе они способны справляться с целями и ситуациями, которые обоих порознь заставили бы отступить.

Со временем он из добычи /не добычи превращается в пару, потому что в отношении самцов ее поведенческие модели ограничены. После акта спаривания возникают иные инстинкты – и их сотрудничество заканчивается.

Она делает кладку с множеством яиц очень успешной охотницы.

Их дети будут прекрасны и гениальны и окажутся вдвое крупнее, зараженные нановирусом, носителями которого оказались и Порция, и самец. Дальнейшие поколения станут еще более крупными, сообразительными и успешными, поочередно селективно эволюционируя в вирусно ускоренном темпе, так чтобы лучшие могли использовать это новое преимущество и доминировать в генофонде будущего.

Дети Порции наследуют землю.

### 1.3 Свет гаснет

Доктор Аврана Керн проснулась, окруженная десятками сложных массивов информации, но ни один из них не помог ей сообразить, что только что произошло или почему она с трудом приходит в сознание в камере криосна. У нее не получилось открыть глаза: все ее тело свело, а в ее мысленном пространстве не оказалось ничего, кроме убийственного переизбытка информации, обрушившейся на нее. Все системы наблюдательной гондолы наперебой стремились сделать доклад.

«Режим Элизы!» – с трудом удалось ей отдать приказ.

Она испытывала одновременно тошноту, вздутие кишечника, запор и чрезмерное возбуждение из-за того, что система гроба старалась вернуть ее к чему-то, похожему на активную жизнь.

– Доброе утро, доктор Керн! – произнесла гондола в ее слуховом центре.

Голос был выбран женский, звучный и успокаивающий. Керн не успокоилась. Ей хотелось спросить, почему она находится здесь, в наблюдательной гондоле, но ощущала, что ответ постоянно готов на нее обрушиться, но проходит мимо цели.

«Дай мне что-то, чтобы вернуть воспоминания!» – потребовала она.

– Это не рекомендуется, – предупредил ее центр.

«Если хочешь, чтобы я приняла какое-то решение…»

И тут все у нее в голове встало на место: плотины рухнули, высвобождая потоки ужасающих откровений. Брин-2 погибла. Ее коллеги погибли. Обезьяны погибли. Все пропало – не считая ее саму.

И она приказала центру ее разбудить, когда придут радиосигналы.

Она сделала то, что должно было бы стать глубоким вдохом, но грудная клетка толком не работала, так что она просто засипела. «Давно пора бы», – сказала она центру, пусть даже это заявление не будет иметь для компьютера смысла. Теперь, когда он с ней разговаривал, ей инстинктивно захотелось беседовать с ним так, словно это человек. Это всегда было досадным побочным эффектом режима Элизы.

«Сколько времени прошло по Земному отсчету?»

– Четырнадцать лет и семьдесят два дня, доктор.

«Это»… – Она почувствовала, что ее горло понемногу расправляется.

– Этого же не может…

Нет смысла говорить компьютеру, что он ошибается, – но такого действительно не могло быть. Прошло недостаточно много времени. За это время известие не могло попасть на Землю, а спасательный корабль не мог вернуться сюда. Но тут возникла надежда. Конечно: корабль уже вышел за ней до того, как Серинг уничтожил Брин-2. Очевидно, статус этого человека как агента НУН был давно раскрыт – когда их нелепое восстание сорвалось. Она спасена. Конечно же, она спасена.

«Установи контакт», – велела она центру.

– Боюсь, что это невозможно, доктор.

Она прищелкнула языком и снова вызвала системные сообщения, решив, что с ними будет проще. Все элементы гондолы открылись перед ней, подтверждая свое рабочее состояние. Она проверила связь. Приемные устройства оставались в рамках допусков. Передатчики тоже работали: отправляли ее сигнал бедствия и также выполняли свою главную задачу, передавая сложную систему сообщений на находящуюся внизу планету. Конечно, было задумано, что однажды эта самая планета станет колыбелью нового вида, который сможет принять и расшифровать эти сообщения. Теперь на это надежды нет.

– Это все…

Собственный хриплый голос ее взбесил. «Поясни. В чем проблема?»

– Боюсь, что устанавливать контакт не с чем, доктор, – вежливо ответил центр в режиме Элизы.

Тут она сосредоточила внимание на модели окружающего их пространства: планета, наблюдательная гондола. Никакого корабля с Земли.

«Объясни».

– Радиосигналы изменились, доктор. Боюсь, что мне требуется решение командира относительно того, что это значит.

– Прекрати говорить «боюсь», – просипела она.

– Конечно, доктор.

И она знала, что он так и сделает. Этот конкретный оборот с данного момента в его речи использоваться не будет.

– С того момента, как вы погрузились в криосон, мной отслеживались сигналы с Земли.

– И?..

Однако голос у Керн чуть дрогнул. «Серинг говорил о войне. Были известия о войне?» И сразу следом: «А гондола вообще догадалась бы меня разбудить? Она не смогла бы отслеживать такое содержание. Тогда что же?..»

Оно было здесь, затерявшееся в массе данных, но теперь компьютер его выделил. Не присутствие, а отсутствие.

Ей хотелось спросить: «Что это такое?» Хотелось сказать, что он снова ошибся. Хотелось потребовать новой проверки – словно он не проверял это каждую минуту.

С Земли больше не приходили радиосигналы. Последние их остатки уже миновали наблюдательную гондолу – и, распространяясь от Земли со скоростью света, успевали устареть на двадцать лет к тому моменту, когда пролетали мимо в пустоту.

«Хочу прослушать последние двенадцать часов сигналов».

Она ожидала, что их окажется слишком много, – но их было мало: разрозненных, закодированных. Их она могла истолковать как мольбы о помощи. Она отмотала их дальше, на все двое суток, пытаясь сложить воедино всю картину. Записывающее устройство центра на более долгий срок сигналы не сохраняло. Точные детали уже пропали, уносясь от нее с такой скоростью, что не угнаться. Однако война Серинга все-таки разразилась… Керн больше ни о чем не могла думать.

Война началась и стала уничтожать все колонии человека. Свет погас по всей Солнечной системе, когда нуновцы и их союзники поднялись и начали сражаться со своими врагами за судьбу человечества.

Не было сомнений в том, что произошла эскалация. Керн прекрасно знала, что правительства на Земле и в колониях обладают оружием пугающей мощности, а в виде научных теорий существовали и более страшные.

Военные действия на Земле стали жаркими, насколько она смогла понять. Обе стороны не пожелали отступать. Обе стороны давили и давили, вытаскивая из коробки новые игрушки. Начало войны не вошло в окно из двух с половиной дней, но у нее создалось ужасное чувство, что весь глобальный конфликт длился меньше недели.

И теперь, в двадцати световых годах, Земля лежала безмолвной – безмолвствовала уже два десятилетия. Остались ли там вообще люди? Может, все человечество было уничтожено, за исключением ее самой – или, по крайней мере, оказалось отброшенным в новые Темные века, и сейчас тупые грубые люди смотрят на движущиеся в небе огни, забыв все, что создали для них предки.

– Станции, колонии в Солнечной системе… другие… – выдавила она.

– Одна из последних передач с Земли на всех частотах и направлениях была электронным вирусом, доктор, – уныло сообщила Элиза. – Он был предназначен для того, чтобы инфицировать и вывести из строя любую получившую его систему. Похоже, он смог преодолеть всю известную защиту. Я предполагаю, что системы всех колоний отключились.

– Но ведь это значит…

Авране уже было так холодно, как только бывает человеку. Она ждала дрожи осознания, но та так и не пришла. Колонии Солнечной системы и горстка вне солнечных баз все еще терраформировались: их создали на раннем этапе космических полетов человека, а после того, как нужные технологии были созданы, наличие многочисленных человеческих поселений тормозило их внедрение, так как затрагивало слишком много интересов. Планеты «чистого листа» были гораздо более быстрыми, а мир Керн стал самым первым из завершенных. За пределами Земли человечество ужасно, ужасно полагалось на свои технологии, на свои компьютеры.

Если такой вирус захватил системы на Марсе и Европе и отключил их, это означало смерть. Быструю смерть, холодную смерть, смерть без воздуха.

– Тогда как ты выжил? Как МЫ выжили?

– Доктор, вирус не был рассчитан на нападение на экспериментально загруженные конструкты человеческой личности. Ваше присутствие внутри моих систем не дало мне стать подходящим хозяином для вируса.

Аврана Керн устремила взгляд за пределы освещенного внутреннего пространства в темноту наблюдательной гондолы, думая обо всех тех местах великой темноты за ее пределами, где человечество создало себе хрупкий, уязвимый дом. В итоге ей пришел в голову всего один вопрос:

– Почему ты меня разбудил?

– Мне необходимо, чтобы вы приняли директивное решение.

– И что за директивное решение теперь может понадобиться? – спросила она язвительно.

– Вам необходимо будет вернуться в криосон, – сообщил ей центр, и теперь ей вдруг остро не хватило этого «боюсь», которое добавляло столь необходимое ощущение человеческой неуверенности. – Однако отсутствие информации относительно текущей внешней ситуации означает, что я, скорее всего, не смогу определить нужный сигнал для вашего пробуждения. Я также полагаю, что вы сами, скорее всего, не способны назвать мне такой сигнал, хотя можете дать мне любые инструкции, какие пожелаете, или просто указать некий временной период. Или же вы можете просто положиться на то, что ваша загруженная личность разбудит вас в нужный момент.

Невысказанное эхом прозвучало в ее голове: «Или никогда. Этот момент может никогда не наступить».

«Покажи мне планету».

Огромный зеленый шар, вокруг которого она вращалась, был создан для нее, и все его параметры и свойства свивались в ветвистое дерево добавочных данных. Где-то там был список участников, имена тех мертвецов, разработавших и создавших все его части и детали, которые управляли движением тектонических плит и оживляли климатические системы, ускоряли эрозию и засевали почву жизнью.

«А обезьяны сгорели. И все напрасно».

Трудно было осознать, что она подошла так близко к этой великой мечте – к распространению жизни по вселенной, диверсификации разума, гарантированному выживанию земного наследия. «А потом война и идиотизм Серинга – просто слишком рано».

«На сколько нас хватит?» – мысленно спросила она.

– Доктор, наши солнечные батареи обеспечат наше выживание на неопределенно длительный срок. Хотя есть вероятность, что внешний удар или аккумулировавшиеся механические дефекты могут в конце концов привести к прекращению функционирования, точная верхняя граница нашей работоспособности не известна.

Наверное, это должно было прозвучать обнадеживающе. Керн это показалось скорее тюремным заключением.

«Отправляй меня спать», – приказала она гондоле.

– Мне требуются инструкции относительно того, когда вас будить.

Тут она засмеялась – и в этом тесном помещении звук ее голоса оказался отвратительным.

– Когда придет спасательный корабль. Когда обезьяны ответят. Когда моя немертвая загруженная личность пожелает. Достаточно?

– Полагаю, с такими допусками я смогу работать, доктор. Сейчас я приготовлю вас к возвращению в криосон.

«Долгого тебе одинокого сна».

Она вернется в гробницу, а ее имитация будет наблюдать за безмолвной планетой в безмолвной вселенной как последний аванпост великой космической человеческой цивилизации.

## 2. Паломничество

### 2.1 В двух тысячах лет от дома

Холстен Мейсон начал просыпаться в кошмар клаустрофобии, но подавил ее почти сразу же, как она на него навалилась. Опыт позволил ему понять, где он находится и почему это не повод паниковать, но древние обезьяньи инстинкты все-таки получили свое мгновение славы, огласив коридоры его разума воплями: «Ловушка! Ловушка!»

«Гребаные обезьяны». Он был весь ледяной и находился в пространстве, где едва помещался, ощущая, как чуть ли не тысяча иголок выходят из его серой онемевшей кожи, а трубки выдергиваются из еще более интимных областей, и все это делалось абсолютно без заботливой бережности.

Обычное дело для стазис-камеры. Ему хотелось бы думать, что он искренне ненавидит стазис-камеры, но в настоящий момент ни один представитель человеческой расы не мог себе такого позволить.

На мгновение ему показалось, что это все: его будят, но не выпускают, навсегда оставив за промерзшим стеклом, неуслышанным и незамеченным в огромном и пустом корабле с замороженными трупами, направляющемся в никуда сквозь глубокий космос.

Первобытная клаустрофобия навалилась на него второй раз. Он уже пытался поднять руки, чтобы ударить в прозрачную крышку над собой, когда с шипением началась разгерметизация и тусклый рассеянный свет сменился ослепительными лампами корабля.

Глаза у него даже не моргнули. Стазис-камера начала готовить его тело к пробуждению задолго до того, как соизволила включить его сознание. Он запоздало подумал, не случилось ли чего. Существовал весьма ограниченный перечень обстоятельств, при которых его разбудили бы. Однако сигнала тревоги он не услышал, а ограниченное табло статуса, доступное внутри камеры, состояло исключительно из нормальных голубых полосок. «Если, конечно, именно оно не сломалось».

Корабль-ковчег «Гильгамеш» был построен так, чтобы прослужить очень и очень долго, с использованием всех умений и знаний, которые цивилизация Холстена смогла вырвать из холодных, иссушенных вакуумом рук своих предков. Тем не менее такая возможность оставалась, ибо как можно верить, что какой-то механизм – любой механизм, любое творение рук человеческих – сможет выдержать те ужасающе долгие сроки, которых потребует это путешествие?

– С днем рождения! Теперь ты – самый старый человек в истории! – произнес резкий голос. – А теперь поднимайся-ка на ноги, ленивый ты забулдыга! Ты нам нужен.

Глаза Холстена остановились на лице – формально женском. Оно было жестким, морщинистым, с костлявым подбородком и выпирающими скулами, а волосы у нее были таким же коротким ежиком, как у него. Стазис-камеры человеческих волос не любили.

Иза Лейн: старший бортинженер основной команды «Гильгамеша».

Он попытался придумать какую-то шутку насчет того, как не ожидал, что окажется ей нужен, но слова у него не выговаривались, так что он бросил. Она поняла достаточно, чтобы одарить его презрительным взглядом.

– «Нужен» не значит «желанен», старик. Вставай. И застегни костюм: у тебя жопа вываливается.

Чувствуя себя столетним инвалидом, он сгорбился, поерзал и выбрался из похожей на гроб капсулы, в которой он покоился… сколько?

«Теперь я самый старый человек в… где?» Слова Лейн вернулись к нему уколом осознания.

– Эй, – сказал он хрипло, – сколько? Как далеко?

«Мы хоть вышли из Солнечной системы? Должны были, раз уж она сказала такое»…

И словно получив способность видеть сквозь эти тесные, давящие стены, он внезапно ощутил бесконечную пустоту, которая должна находиться за корпусом – пустоту, в которую не проникал ни один человек со времен доледникового периода, с тех дней Старой Империи, много тысяч лет назад.

Стазис-отсек основной команды был тесным, едва вмещая их двоих и ряды гробов: его собственный и еще два были открыты и пустовали, а в остальных лежали не совсем трупы других жизненно важных членов экипажа – на тот случай, если им понадобится возобновить активное участие в функционировании корабля. Лейн пробралась к люку, распахнула его и только потом ответила, глядя на него через плечо уже без всякой насмешки:

– Одна тысяча восемьсот тридцать семь лет, Мейсон. По крайней мере, так говорит «Гильгамеш».

Холстен плюхнулся на порог стазис-отсека: ноги внезапно отказались его держать.

– И как… как он держится? Ты?.. – Вопросы рассыпались у него в голове. – Сколько ты не спишь? Ты проверила… груз, остальных?..

– Я не сплю уже девять дней, пока тебя любовно облизывали, готовя к побудке, Мейсон. Я все проверила. Все удовлетворительно. Они хорошо, надежно сработали, когда строили этого парня.

– «Удовлетворительно»? – Он ощутил неуверенность этого слова. – Тогда все…

– «Удовлетворительно» в том смысле, что у нас четыре процента отказов камер для груза, – бесстрастно сообщила она ему. – Я считаю, что для почти двух тысячелетий это удовлетворительно. Могло быть хуже.

– Точно. Да, конечно.

Он снова поднялся на ноги и прошел к ней. Пол холодил его босые ступни. Он попытался понять, они разгоняются, тормозят или это просто командный отсек вращается вокруг своей оси ради силы тяжести. Определенно, что-то позволяет ему стоять на полу. Однако если и существовал какой-то орган чувств, способный распознать тонкие отличия между всеми оттенками искусственной тяжести, его предки почему-то не озаботились его развить в процессе эволюции.

Он постарался не думать о том, что означают эти «четыре процента», как и о том, что удобно обезличенное слово «груз» означает очень значительную часть выжившего человечества.

– И вообще, для чего я понадобился?

Ведь большинство остальных остались спать! Тогда что же за странные обстоятельства могли потребовать его присутствия, когда большая часть командного состава, ученых, охраны и инженеров по-прежнему заключены в ледяном стазисе без снов?

– Поймали сигнал, – объяснила Лейн, внимательно следя за его реакцией. – Да, я так и подумала, что это заставит тебя зашевелиться.

Он сыпал вопросами, пока они шли по коридору к связистам, но Лейн задала предельную скорость и игнорировала его, предоставляя шататься и спотыкаться из-за того, что ноги постоянно пытались его подвести.

Фрай Гюин оказался третьей ранней пташкой, как и догадывался Холстен. Какой бы ни была чрезвычайная ситуация, для нее потребовались присутствие командира «Гильгамеша», его старшего бортинженера и классициста. Сказанное Лейн отлично это объясняло. «Сигнал». И что это могло означать в этой дали? Либо нечто совершенно чуждое, либо осколок Старой Империи, а в этой области Холстен был экспертом.

– Он слабый и сильно искаженный. На самом деле «Гильгамеш» долго даже не понимал, что это такое. Надо, чтобы ты попробовал его разобрать.

Гюин был щуплым низеньким мужчиной, но нос и рот у него словно пересадили с гораздо более крупного лица. Холстен припомнил, что его стиль командования – это смесь агрессивной мотивации и умелого делегирования. Казалось, Холстен всего несколько дней назад стоял под этим суровым взглядом, собираясь забраться в свою стазис-камеру, но когда он покопался в воспоминаниях, пытаясь определить, сколько же дней назад это было, то обнаружил непреодолимую серую область, смутное ощущение того, что его чувство времени не работает.

«Похоже, две тысячи лет дают о себе знать». Каждые пару минут он заново поражался тому нелепому везению, благодаря которому они все вообще здесь находятся. «Удовлетворительно», как сказала Лейн.

– А откуда он исходит? – спросил Холстен. – Именно оттуда, откуда мы думали?

Гюин молча кивнул. Лицо у него было спокойным, но Холстен ощутил восторженный трепет. «Она здесь! Это все-таки была правда».

«Гильгамеш» не просто наугад улетел в пустоту, спасаясь от конца всего того, что они оставили позади. Настолько самоубийцами они все-таки не были. Они шли по картам и маршрутам Старой Империи, собранным с отказавших спутников, с осколков кораблей, с разбитых скорлупок орбитальных станций, наполненных мумифицировавшимися в вакууме трупами бывших хозяев Земли. Вакуум и стабильные орбиты хранили их, пока планету внизу уничтожал лед.

И среди этих останков оказались звездные карты, изображавшие те участки галактики, где ходили древние.

Ему показали сигнал, полученный приборами «Гильгамеша» издалека. Это было относительно короткое послание, которое непрерывно повторялось. Явно не оживленная радиоболтовня процветающей колонии за пределами Солнечной системы: на это, конечно, не стоило надеяться, с учетом того, сколько времени прошло.

– Может, это предупреждение, – предположил Гюин. – Если это так и если имеется какая-то опасность, нам нужно знать.

– А если есть какая-то опасность, что именно мы станем делать? – негромко спросил Холстен. – Разве мы можем сейчас хотя бы изменить направление так, чтобы не попасть в эту систему?

– Мы сможем подготовиться, – практично сказала Лейн. – Если это какое-то грандиозное происшествие, которого мы не заметили и которое не уничтожило передатчик, то мы могли бы попробовать изменить курс. Если это… эпидемия, или враждебные инопланетяне, или еще что-то, то… ну, это было давно, я думаю. Наверное, сейчас это уже не важно.

– Но у нас есть карты. В крайнем случае мы можем проложить маршрут к следующей планете, – добавил Гюин. – Просто пролетим мимо их солнца и отправимся дальше.

К этому моменту Холстен перестал его слушать: он сгорбился в кресле, слушая через наушник передаваемый «Гильгамешем» сигнал и глядя на визуальные отображения частот и закономерностей, выводя из корабельной библиотеки справочники.

Он отлаживал интерпретацию сигнала, проводя через все известные дешифровочные алгоритмы, которые использовались той давно погибшей цивилизацией. Он уже множество раз этим занимался. Очень часто сигнал был закодирован так, что не поддавался возможностям современной криптографии. Иногда получалась нормальная речь, но на одном из тех проблемных языков, которые никому не удавалось разгадать.

Он слушал и применял свои дешифровки – и к нему полетели слова из того официального древнего языка ушедшей эпохи чудес и изобилия… и ужасающих способностей к разрушению.

– Имперский С, – уверенно заявил он.

Это был один из самых распространенных известных языков, и, если бы ему удалось заставить свои мозги заработать как следует, вычищенное послание перевести можно было бы запросто. Оно содержало сообщение, которое наконец раскрылось перед ним, словно цветок, высыпав свое краткое, сжатое содержание на языке, который умер еще до наступления льда.

– Что?.. – раздраженно начал Гюин, но Холстен вскинул руку, требуя тишины, снова проигрывая все сообщение и наслаждаясь своим кратким моментом триумфа.

– Это сигнал бедствия, – объявил он.

– Бедствия в смысле «Не приближайтесь»? – уточнила Лейн.

– Бедствия в смысле «Прилетите за мной», – сообщил им Холстен и, встретившись с ними взглядом, увидел в их глазах тот первый проблеск надежды и изумления, который почувствовал и сам. – Даже если там никого нет – а там почти наверняка никого нет, – там осталась техника, работающая техника. Что-то дожидалось нас там тысячи лет. Только нас.

На мгновение это известие оказалось настолько весомым, что их невнятная подспудная неприязнь к нему почти исчезла. Они – три пастыря, ведущие свое человеческое стадо в новую землю обетованную. Они – родители – основатели будущего.

А потом Гюин хлопнул в ладоши.

– Отлично. Прекрасная работа. Я распоряжусь, чтобы «Гильгамеш» разбудил ключевой персонал для начала торможения. Мы в этой рискованной игре выиграли. – Ничего не было сказано о тех, кто остались позади, кому даже не дали шанса сделать ставки. Не были упомянуты и другие корабли-ковчеги, ушедшие по другим курсам: Земля выплевывала последние комки своих обитателей перед тем, как отступить перед поднимающимся ядовитым приливом. – Вы оба возвращаетесь в свои ячейки.

Между ними и источником сигнала все еще оставался как минимум век безмолвного, смертельно-холодного пути.

– Дайте мне хотя бы полвахты бодрствования, – автоматически проговорил Холстен.

Гюин гневно посмотрел на него, внезапно вспомнив, что не хотел включать Холстена в основную команду: слишком стар, слишком самовлюблен, слишком сильно гордится своим драгоценным образованием.

– С чего бы?

«С того, что холодно. С того, что это – как смерть. С того, что я боюсь не проснуться – или что вы меня не станете будить. С того, что мне страшно».

Однако Холстен беззаботно пожал плечами:

– Я же еще успею поспать, так ведь? Дайте мне хотя бы посмотреть на звезды. Всего полвахты, а потом я лягу. Кому от этого станет хуже?

Гюин презрительно хмыкнул, но неохотно кивнул.

– Дашь мне знать, когда пойдешь. Или если будешь последним, то…

– Погашу свет, да. Я помню процедуру.

На самом деле эта процедура представляла собой сложную дублирующую проверку корабельных систем, но почти все сложные элементы «Гильгамеш» выполнял самостоятельно. Всех членов основной команды обучили ее проведению. Процедура была почти такой же простой, как зачитывание списка: и обезьяна справилась бы.

Гюин удалился, качая головой, а Холстен покосился на

Лейн, однако та уже проверяла технические показатели: профессионал до мозга костей.

Однако позже, когда он сидел в наблюдательном куполе и смотрел на чуждую россыпь звезд – за две тысячи лет от тех созвездий, которые могли знать его предки, – она присоединилась к нему и оставалась рядом неуютные пятнадцать минут, ничего не говоря. Ни один из них не смог облечь свое предложение в слова, но благодаря выгнутой брови и незаконченному взмаху руки они в результате оказались без корабельных костюмов, прижимаясь друг к другу на прохладном полу под плавно вращающейся над ними вселенной.

### 2.2 Другие дети Земли

Имя, на которое она отзывается, имеет две формы: простую и сложную. Простая состоит из ряда последовательных жестов, точное движение педипальп передает ограниченное количество информации. Более длинная форма включает также притоптывание и дрожь, добавляя тонкий вибрационный подтекст к примитивному размахиванию и меняясь с настроением, временной формой высказывания и с тем, к кому она обращается: к доминантной или подчиненной самке или к самцу.

Нановирус усердно трудится, делая все, что позволяет этот неожиданный материал. Она – результат многих поколений направленной мутации, ее существование безмолвно свидетельствует обо всех тех неудачниках, которые так и не дали потомства. Зовите ее Порцией.

Движение по лесу – это движение по высоким путям, с ветки на ветку, где каждое дерево – это мир в миниатюре. Переходы происходят там, где ветви соприкасаются, то вверх тормашками, то в нормальном положении. Подъемы по вертикальным стволам, а потом прыжки там, где веток нет, увлекая за собой страхующую нить и надеясь, что взгляд и разум правильно определили расстояние и угол.

Порция крадется вперед, оценивая дистанции: ее ветка выдается в пропасть, так что она целую минуту тщательно прикидывает, получится ли у нее перепрыгнуть на следующую, – и решает, что не получится. Выше крона переходит в переплетение тонких веточек, которые ее веса не выдержат. Порция намного крупнее своей крошечной предтечи: полметра от клыков до прядильного органа, настоящий кошмар арахнофоба. Ее экзоскелет усилен внутренними хрящами, которые прежде служили только для крепления мышц. Ее мышцы тоже стали эффективнее, а часть из них расширяет и сокращает ее брюшко, активно прогоняя воздух через легочную книжку, так что теперь она не просто пассивно забирает кислород. Это позволяет ускорить метаболизм, регулировать температуру тела и быстро и длительно двигаться.

Внизу находится лесная почва, по которой нельзя безопасно перемещаться. Там водятся хищники покрупнее Порции, и, хотя она уверена в своей способности их перехитрить, на это уйдет время, а уже близятся сумерки.

Она осматривается и обдумывает варианты своих действий. У нее великолепное зрение, которое она унаследовала от той крошечной охотницы, с которой началась эволюция. Большие темные круги ее основных глаз значительно крупнее, чем у любого из людей.

Она поворачивает тело, чтобы видеть своих спутников, полагаясь на то, что периферийные глаза предупредят ее об опасности. Бьянка, вторая самка, по-прежнему остается позади, у ствола, она следует за Порцией и готова ей довериться. Бьянка крупнее, но Порция – лидер, потому что размеры и сила уже очень давно перестали быть самыми ценными качествами их вида.

Третий ее спутник, самец, расположился ниже Бьянки и, широко расставив лапы, висит на дереве, глядя вниз. Возможно, он считает, что стоит на страже, но Порции представляется, что он просто задумался. Очень жаль, потому что он ей нужен. Он меньше нее, он может прыгать дальше и приземляться на более тонкие ветки.

Все трое уже пятьдесят дней как вышли за пределы своей территории. Представителям их вида свойственно любопытство. Именно то качество, которое помогало их крошечным предкам создавать мысленную карту окружающего их мира, превратилось в способность фантазировать, спрашивать, что находится за лесом. Народ Порции – прирожденные исследователи.

Она поднимает педипальпы белой стороной вверх, давая сигнал: «Иди сюда!» Называть его по имени нет нужды. Самки не зовут самцов по имени. Он замечает движение боковым зрением и дергается. Он постоянно дергается, пугаясь собственной тени, жалкое создание. У нее сложилось четкое мнение о нем, и гораздо более благоприятное – о Бьянке. Ее мир состоит из более ста личностей – преимущественно самок, – с которыми она поддерживает тщательно выверенные отношения. Нановирус усердно подгоняет ее вид к созданию социума. Хотя мозг у этого потомка первой Порции решительно меньше, чем у человека, она, как и ее далекая предшественница, умевшая добиваться удивительных результатов со своим крошечным узелком нейронов, обладает внушительной способностью решать задачи: физические, пространственные, теоретические, социальные. Ее вид оказался плодотворной почвой для работы нановируса.

Самец осторожно проползает под Бьянкой и перепрыгивает на ветку к Порции, волоча за собой белую страховочную нить.

«Перекинуть мост, – приказывает она ему, как только он оказывается достаточно близко для нормальной коммуникации, – быстро». Основная часть ее речи – визуальная, быстрое перемещение педипальп. Богатейший контекст (в основном ее общее недовольство им) передается вибрацией ее мелькающих лап.

Он коротко передает свое скромное согласие и выдвигается по ветке так далеко, как осмеливается, а потом снова и снова примеряет положение лап перед задуманным прыжком. Порция сигнализирует Бьянке свою досаду, но ее спутница наблюдает за чем-то, происходящим внизу. Нечто, похожее на ходячий коврик, ползет по лесной земле: это тоже паук, но из тех, кого нановирус смог одарить большим размером – но и только. Массивный, как полдюжины Порций, он убьет ее мгновенно… если сможет поймать.

Бьянке хочется есть. Она указывает на наземного ползуна и лениво предлагает прервать их путешествие именно сейчас.

Порция задумывается – и находит, что это предложение не лишено достоинства. Она дожидается, чтобы самец сделал прыжок, – что у него получается легко, несмотря на весь его трепет, – и оставляет его перемещаться обратно по его собственной нити, чтобы начать строительство моста. После этого она дает сигнал Бьянке, и они обе начинают спускаться.

Мохнатый охотник внизу сосредоточен на собственном желании поесть: на поверхности земли достаточно разнообразных видов добычи, многие из которых остались неудачными результатами работы нановируса. Выжило и несколько видов позвоночных: мыши, птицы, карликовые олени, змеи – но все попытки вируса воздействовать на них провалились. Эксперимент Керн требовал обезьян, и она позаботилась о том, чтобы избранники зеленой планеты не испытывали конкуренции со стороны близких родственников. Позвоночные, с которыми предстояло взаимодействовать обезьянам, были устроены так, чтобы отторгать вирус. Они почти не изменились.

Никто не принимал в расчет беспозвоночных – сложную экосистему крошечных ползающих созданий, которым предстояло стать всего лишь лесами, по которым будут подниматься ввысь отсутствующие обезьяны.

В огромном количестве случаев – как, например, с потомком тарантулов, за которым наблюдает Порция, – вирус хоть и смог спровоцировать рост, но искомая нейронная сложность не возникла. Часто не хватало давления экосистемы, которое обеспечило бы отбор по такой способности. Осознание своего «я» и способность осмысливать вселенную сами по себе не обязательно являются условиями выживания. Порция – это то редкое (хотя и не единственное) исключение, когда усилившиеся когнитивные способности обеспечили моментальное и подавляющее преимущество.

Похожий на коврик охотник останавливается, уловив еле заметные вибрации. Поверхность почвы покрыта его нитью, которая образует неопрятный, но чуткий орган чувств, сообщающий ему о движениях добычи. Против столь примитивного создания Порция и ее родня предпочитают использовать способы охоты, которые не менялись тысячелетиями.

Порция уже рассмотрела рисунок нитей внизу, проходящих по опавшим листьям, почти неразличимых взору, не обладающему ее остротой. Она опускает вниз переднюю лапу и аккуратно играет нитями, красноречиво разговаривая с помощью касания и движения, создавая призрачную добычу и придавая ей иллюзорные размер, удаленность и вес, полностью сфабрикованные ее умением. Она вторгается в примитивное сознание наземного охотника с такой точностью, словно действительно способна вживить в него свои мысли.

Он продвигается на несколько шагов, проверяя это ощущение, не до конца убежденный. Она предполагает, что ему уже случалось чудом спасаться от кого-то из ее родни. Огромное косматое брюхо поднято в готовности выбросить облако острых волосков, которые забьются Порции в легочные книжки и вызовут раздражение в суставах.

Она снова осторожно опускает лапу, дергая и подтягивая, показывая, что иллюзорная добыча удаляется и вскоре вообще уйдет. Ее тело такое же пятнистое и неровное, как у ее предков, и примитивные глаза наземного охотника ее не различили.

Он неожиданно заглатывает наживку – волосатым вихрем несется по перегною в никуда, а Бьянка падает ему на спину клыками вперед, вонзая их в то место, где лапы соединяются с туловищем, а потом отпрыгивает на несколько длин тела, чтобы не попасть под ответный удар. Охотник бросается за ней, но тут же спотыкается, резко потеряв твердость лап. Спустя несколько мгновений он уже дергается и трясется под действием яда, а две самки ждут, чтобы он перестал двигаться (хотя при этом останется жив), и не подходят питаться. В особенности Бьянка остается в напряжении, готовая отскочить в случае необходимости. Ее брюшко колышется, чуть сокращаясь и раздуваясь, прогоняя воздух через легочную книжку.

Сверху на них тоскливо смотрит самец и, когда Порция поднимает взгляд, чтобы его проверить, просит разрешения покормиться. Она приказывает ему сначала закончить работу.

Спустя мгновение он спрыгивает чуть ли не прямо на нее, заставляя инстинктивно отскочить. Она неудачно приземляется и падает на спину, а потом гневно поднимается. Бьянка чуть не убила самца, но тот топает и отчаянно жестикулирует: «Близко опасность! Опасность! Плевуны!»

И он не ошибся: идут ее древние враги.

Плюющиеся пауки, скитоды, шли одним темпом с родичами Порции с самых их крошечных истоков. Размерами они где-то между нею и наземным охотником, однако размер не был ключом к доминированию даже в довирусные времена. Сейчас она видит, как они настороженно подползают ближе, целый отряд: шесть… нет, восемь… особей, рассредоточившихся и бдительных. Они спустились со своей паутины на охоту. Они охотятся стаями, эти эволюционировавшие плевуны, и Порция понимает, что они – не животные, хоть и не достигли того уровня, какой получила она. Эти крупные шаркающие убийцы постоянно находятся на окраинах мира Порции – жестокие скрытные дикари, чье невидимое, но неизменное присутствие не позволяет молодняку удаляться от гнезда.

Если бы численность была равной, то Порция и Бьянка стали бы сражаться за свою добычу – ведь плевуны явно шли по следу того охотника. Однако восемь – это слишком много, даже с учетом тех дополнительных хитростей, к которым могут прибегнуть эти трое путешественников. Скитоды смогут разбросать свои липкие ядовитые нити слишком густо. Хотя зрение у них слабое, а Порция и ее родичи достаточно сообразительны, чтобы предугадывать, и достаточно подвижны, чтобы уворачиваться, при таком количестве сетей вероятность уйти будет слишком низкой.

Плевуны же прекрасно знают, какую опасность представляют собой собратья Порции. Эти два вида сталкиваются на протяжении жизней бесчисленных поколений, с каждым разом все лучше понимая противника. Сейчас и те и другие осознают, что их соперники нечто меньшее, чем родичи, но нечто большее, чем добыча.

Порция и Бьянка автоматически принимают угрожающие позы, поднимая передние конечности и демонстрируя клыки. Порция соображает, не уравновесит ли шансы ее новое секретное оружие. Ее разум проигрывает вероятные сценарии с участием самца и без него. Численность противника представляется ей слишком большой для уверенной победы, а ее задача стоит на первом месте. В ее сознании имеется некий метаплан, такой же, как нахождение пути от А к Б, который составляли ее дальние предки, – вот только теперь целью является не просто какая-то точка в пространстве, а нематериальные условия победы. Бой с плевунами скорее всего лишит ее возможности достичь того, что она наметила.

Она подает остальным двум знак отступить, делая свои жесты достаточно размашистыми и медленными, чтобы их смогли уловить менее зоркие глаза плевунов. Понимают ли они ее? Этого она не знает. Она даже не может сказать, есть ли у них какой-то способ общаться друг с другом, который был бы похож на ее собственный визуальный и вибрационный язык. Тем не менее они не приближаются: никаких плевков и только минимальная демонстрации угрозы – пока Порция со своими спутниками отступает. Лапы Бьянки отбивают фоновое ворчание досады и раздражения. Будучи крупнее Порции, она охотнее идет на физическую конфронтацию. Она сейчас здесь потому, что такое поведение тоже бывает полезно, но по той же причине осознает необходимость следовать указаниям Порции.

Они поднимаются обратно, понимая, что им снова придется охотиться, и надеясь, что клан скитод удовлетворится тем, что им оставлено. Порой плевуны идут следом, и тогда придется выбирать между быстрой схваткой или засадой.

До темноты они успевают завалить паука-кругопряда, а самец ловит зазевавшуюся мышь, но это нельзя назвать сытной трапезой. Активный образ жизни и модифицированная анатомия Порции означают, что в расчете на единицу веса ей нужно гораздо больше пищи, чем ее предкам. Если бы им пришлось жить одной только охотой, их путешествие заняло недопустимо долгое время. Однако в багаже у Бьянки есть четверка живых тлей. Она выпускает малюток присосаться к растениям, отгоняя самца на тот случай, если он забудет, что они не для поедания… по крайней мере, пока. С наступлением сумерек, когда Порция уже спряла в кроне временный шатер, дополнив его сторожевыми нитями, растянутыми во все стороны, тли дают клейкий нектар, который пауки могут пить, словно питательные разжиженные внутренности своей добычи. Прирученные тварюшки послушно возвращаются к Бьянке в паутину, зная только, что с ней они в безопасности, и не понимая, что в экстремальной ситуации сами станут трапезой.

Порция все еще голодна: нектар – это только способ выживать, в отличие от настоящей добычи не приносящий удовлетворения. Ей трудно оставаться на месте, зная, что поблизости есть тли… и самец, но она способна смотреть вперед и видеть, что ее долгосрочный план пострадает, если съесть их сейчас. Ее семейство всегда специализировалось на том, чтобы смотреть вперед.

И заглядывать еще дальше. Сейчас она пригнулась у входа во временный шатер, ставший их лагерем. Бьянка и самец примостились к ней ради тепла. Порция смотрит в прорехи кроны на огоньки, населяющие ночное небо. Ее народ знаком с ними, видит их тропы и их закономерности и знает, что они тоже двигаются. Порция понимает, что их небесные пути достаточно предсказуемы, чтобы ими можно было пользоваться для ее собственной навигации. Однако среди этих огней есть один особенный. Один огонек не проходит медленный путь по небу длиной в год, а спешит мимо: настоящий путешественник, как она сама. Порция смотрит вверх и видит, как эта крошечная искорка отраженного света идет в вышине: единственное подвижное пятнышко в бесконечной темноте – и ощущает свое родство с ним, одаряя эту кружащую по орбите точку той долей паукообразной индивидуальности, какую способна вообразить.

### 2.3 Варианты загадки

На этот раз из морга вышла вся основная команда. Холстен появился чуть ли не последним, спотыкаясь на онемевших ногах и дрожа. Тем не менее выглядел он лучше многих.

Его краткая вылазка – сущие мгновения личного времени и к тому же сто лет назад – немного его расслабила. Большинство из тех, кого он сейчас видел, в последний раз открывали глаза еще тогда, когда «Гильгамеш» бороздил Солнечную систему с распадающейся скорлупкой Земли.

Они набились в комнату для инструктажа: серые лица, бритые головы. Некоторые казались истощенными, некоторые – раздувшимися. Кое у кого на коже были бледные пятна: какой-то побочный эффект сна, и Холстен даже не пытался угадать, каким именно процессом он вызван.

Он заметил Гюина, который выглядел бодрее остальных присутствующих, и догадался, что глава миссии распорядился разбудить себя раньше, чтобы утвердить свою бодрую энергичную власть над комнатой, заполненной зомби.

Холстен проверил представленные подразделения: командное, техническое, научное – и, похоже, безопасность в полном составе. Он попытался поймать взгляд Лейн, но та только мельком на него взглянула, ничем не выдавая какую-то связь вековой давности.

– Так! – Резкий тон Гюина привлек всеобщее внимание, как только несколько отстающих наконец прошаркали внутрь. – Мы на месте. Добрались с пятипроцентной потерей груза и примерно тремя процентами поломок, как сообщили техники. Я считаю это величайшим подтверждением силы духа и воли человечества, какое только знала история. Вам всем следует гордиться тем, чего мы добились. – Однако интонации у него были враждебными, а не поздравительными, и действительно, он продолжил: – Однако настоящая работа нам только предстоит. Мы на месте, и, как вам всем известно, это якобы одна из тех систем, которые навещал космический флот Старой Империи. Мы направлялись сюда, потому что это были ближайшие координаты, по которым мы могли надеяться найти пригодную для жизни планету за пределами Солнечной системы, а возможно, даже пригодную к использованию технику. Вы все знакомы с планом: у нас имеются их звездные карты, и на относительно небольшом расстоянии отсюда расположены другие подобные точки – всего лишь в кратких перелетах по сравнению с теми расстояниями, которые мы уже прошли без несчастных случаев.

«Или всего с пятью процентами несчастных случаев», – подумал Холстен, но не стал произносить этого вслух. С точки зрения классициста заявление Гюина относительно масштабов присутствия империи в этой системе было исключительно гипотетическим, да и сам термин «Старая Империя» бесил своей неточностью. Большинство присутствующих, судя по их виду, все еще толком не пришли в себя и могли только слушать то, что им говорили. Он снова посмотрел на Лейн, но та, казалось, была полностью сосредоточена на капитане.

– Однако большинство из вас не в курсе, что по пути сюда «Гильгамеш» перехватил передачу, которая шла из этой системы и которую определили как автоматический аварийный маяк. У нас имеется функционирующая техника. – Он поспешил продолжить, пока никто не успел вставить какой-нибудь вопрос. – Поэтому «Гильгамеш» рассчитал такой курс, который затормозит нас на орбите этой звезды, и на выходе мы будем двигаться достаточно медленно, чтобы результативно пройти вблизи источника сигнала – планеты этой системы.

Тут его аудитория начала просыпаться, посыпались вопросы, но Гюин взмахом руки прекратил шум.

– Это так. Планета на отличной позиции, как нам и было обещано. Это было тысячу лет назад, но космосу все равно. Она здесь, и Старая Империя к тому же оставила нам подарок. И это может оказаться хорошо, а может – плохо. Нам придется соблюдать осторожность. К вашему сведению, сигнал идет не с самой планеты, а с какого-то спутника – может, просто с маяка. Мы попробуем установить с ним связь, но гарантий нет.

– А сама планета? – спросил кто-то.

Гюин жестом предложил ответить Ринес Вайтес, главу научного отдела.

– Мы еще не готовы давать определенный ответ, – начала женщина, которая тоже явно проснулась некоторое время тому назад, а может, просто была настолько хладнокровной. – Анализ, проведенный «Гильгамешем» по дороге, говорит, что она только чуть меньше Земли и находится примерно на том же расстоянии от звезды, что и Земля, и со всеми нужными компонентами: кислород, углерод, вода, основные элементы…

– Тогда почему бы не определиться? Почему бы не сказать?

Холстен опознал говорившего: великан Карст, глава команды безопасников. Подбородок и щеки у него были воспаленные, красные и жутко шелушились – и Холстен вдруг вспомнил, как этот человек отказался сбрить бороду перед стазис-камерой. Теперь он явно за это расплачивался.

«Помню, как он из-за этого ругался с техниками», – подумал он. Ему должно было бы казаться, что с тех пор прошло всего несколько дней (это соответствовало бы истории его нахождения в сознании), однако, как он заметил уже в прошлый раз, со стазисом было что-то не совсем так. Конечно, Холстен не мог ощутить всех тех столетий, что прошли с момента их отлета с Земли, но что-то у него в голове признавало это потерянное время: ощущение зияния, жуткой пустоши, воображаемого чистилища. Он обнаружил, что ему не хочется даже думать о новом погружении в стазис.

– Почему, если говорить совершенно честно? – жизнерадостно ответила Вайтес. – Все выглядит неправдоподобно хорошо. Я хочу проверить наши приборы. Эта планета так похожа на Землю, что такого просто не может быть.

Обведя взглядом внезапно скисшие лица, Холстен поднял руку.

– Но она и должна быть похожа на Землю! – заявил он.

Устремленные на него взгляды не радовали: кое-кто неприязненно скривился, но большинство были просто полны досады. «Что еще понадобилось этому чертову классицисту? Уже хочет стать центром внимания?»

– Тут же шло терраформирование, – пояснил он. – Если она похожа на Землю, это просто показывает, что оно было проведено полностью – или почти полностью.

– Нет никаких доказательств того, что древние вообще практиковали терраформирование, – сказала ему Вайтес, явно намереваясь поставить его на место.

«Давай я проведу тебя по архивам: в их трудах оно упоминается сотни раз». Но вместо этого Холстен только пожал плечами, оценивая разыгрываемый спектакль.

– Доказательство есть, – сказал он им. – Прямо здесь. Мы к нему летим.

– Так! – Гюин хлопнул в ладоши, злясь, что уже две минуты не слышит собственного голоса. – У всех есть свои обязанности, так что идите и готовьтесь. Вайтес, проведи проверку своих приборов, как и предлагала. Я хочу, чтобы мы при приближении провели полное исследование планеты и спутника. Лейн, внимательно следи за корабельными системами при приближении к гравитационному колодцу: «Гилли» уже долго двигался только по прямой. Карст, пусть твои люди потренируются со своим снаряжением, на случай, если вы понадобитесь. Мейсон, ты с моими людьми следишь за сигналом. Если там имеется нечто активное, что нам ответит, сообщите мне немедленно.

* * *

Спустя несколько часов Холстен остался в отделе связи почти последним, благодаря своему терпеливому упорству исследователя пересидев большую часть людей Гюина. У него в ухе сигнал – полный помех – по-прежнему передавал все то же сообщение. Теперь оно стало более четким, чем за пределами системы, но по-прежнему к нему больше ничего не прибавилось. Он регулярно отправлял ответы, пытаясь спровоцировать нечто новое в продуманной научной игре, формулируя запросы на официальном Имперском С, в надежде показаться именно тем контактом, к которому взывал маяк.

Неожиданное движение рядом заставило его вздрогнуть: на соседнее кресло плюхнулась Лейн.

– Как жизнь в техническом?

Он вынул наушник.

– Нам не полагалось заниматься людьми, – проворчала она. – Приходится размораживать около пяти сотен гробов из трюма, чтобы их отремонтировать. А потом придется сообщать пяти сотням только что разбуженных колонистов, что им надо возвращаться обратно в морозильник. Пришлось вызывать безопасников. Все отвратительно. Ну что, ты хоть понял, о чем там говорится? Кто терпит бедствие?

Холстен покачал головой.

– Это не совсем так. Ну… вообще-то так. Он говорит, что он – аварийный маяк. Он просит о помощи, но конкретики нет. Это – стандартный сигнал, который использовался для этого в Старой Империи: он должен быть ясным, настойчивым и безошибочно распознаваться… при условии, конечно, что ты принадлежишь к той культуре, которая его создала. Я знаком с ним только потому, что наши первые космонавты смогли реактивировать кое-что из того, что нашли на земной орбите, и экстраполировали назначение по контексту.

– Ну так скажи ему: «Привет!» Дай знать, что мы его услышали.

С глубоким вздохом раздраженного ученого он уже готов был разродиться педантичным: «Дело же не…», но, поймав ее хмурый взгляд, передумал.

– Это автоматизированная система. Она ждет такого ответа, который будет ей знаком. Это не похоже на те посты прослушивания, которые работали у нас за пределами системы, выискивая любой упорядоченный сигнал. Но даже и они… меня они никогда особо не убеждали: я не верил, что мы обязательно опознаем передачу чужаков. Это слишком прочно основано на нашей уверенности в том, что чужаки в чем-то будут похожи на нас. Это… ты знакома с понятием культурной специфичности?

– Нечего читать мне лекции, старик.

– Это… слушай, прекращай это, а? Я на сколько тебя старше? На семь лет? На восемь?

– Ты все равно самый старый человек во вселенной.

Слыша такое, он очень ясно осознал, что искренне не понимает, в каких они находятся отношениях. «А может, в тот момент я просто оказался последним мужчиной в мире. Или максимум это были мы с Гюином. Как бы то ни было, это, похоже, теперь значения не имеет».

– Ну а ты-то сколько бодрствовала до того, как меня разбудили? – поддел он ее. – Продолжай работать сверхурочно, и очень скоро меня догонишь, так ведь?

Лейн не нашлась с ответом, и когда он посмотрел на нее, то увидел задумчивое вытянутое лицо. «Так в цивилизации быть не должно, – подумал он. – Но, конечно, мы ведь сейчас нечто иное. Мы – цивилизация в процессе переезда, собирающаяся продолжиться где-то на новом месте. Возможно, здесь. Мы – последний черенок старой Земли».

Молчание между ними затянулось, и он понял, что не может его нарушить – пока Лейн резко не встряхнулась со словами:

– Значит, культурная специфичность. Поговорим о ней.

Он был ей глубоко благодарен за этот спасательный крут.

– Итак, я знаю, что это – аварийный маяк, но только потому, что мы прежде уже сталкивались с имперскими технологиями, и в достаточно широком контексте, чтобы сделать некие предположения, хотя некоторые все-таки могут оказаться ошибочными. И это не инопланетяне: это мы, наши предки. А они, в свою очередь, не обязательно распознают наши сигналы. Существует некий миф, будто продвинутые культуры окажутся настолько космополитичными, что без труда смогут разговаривать с младшими народами, так? Однако Империя не имела намерения сделать свои технологии в будущем совместимыми с примитивными расами – это я имею в виду нас. С чего бы она стала это делать? Как и все, они собирались разговаривать только друг с другом. Так что я говорю этой штуке: «Привет, мы здесь», но я не знаю, какие именно протоколы и шифры их система ожидает получить от того спасателя, с расчетом на которого ее создавали неизвестно сколько тысяч лет назад. Они нас даже услышать не могут. Мы для них просто фоновые помехи.

Она пожала плечами:

– Ну и что тогда? Долетим до места и отправим Карста с резаком, чтобы вскрывать его?

Он воззрился на нее.

– Забыла, сколько людей погибло в первые космические годы, пытаясь добраться до имперской техники? Даже с системами, сожженными электронным оружием, эти устройства находили массу способов нас убить.

Она снова пожала плечами, изображая женщину на грани полного утомления.

– Наверное, ты забыл, насколько я не люблю Карста.

«Забыл? А разве я это знал?»

Его посетило тошнотворное чувство, что он мог и знать, но что это знание незаметно выпало у него из головы за долгую холодную эпоху стазиса. И это действительно была эпоха. В истории человечества встречались отдельные периоды, которые длились меньше этого. Он обнаружил, что вцепился в пульт так, словно иллюзия гравитации, дарованная торможением «Гильгамеша», вот-вот исчезнет, и он просто соскользнет в каком-то непредсказуемом направлении, потеряв всякий контакт. «Это – все люди, которые остались»… и картина того помещения с почти незнакомыми людьми, которых он не успел узнать до того, как его запечатали в гробу.

«Это жизнь и общество, и контакты с людьми, сейчас – и до конца».

Похоже, на этот раз уже Лейн пришлось ощутить всю неловкость затянувшегося молчания, но она была женщиной практичной. Она просто встала, чтобы уйти, – и резко отстранилась, когда он попытался положить пальцы ей на локоть.

– Подожди! – Это получилось слишком умоляюще. – Ты здесь – и мне нужна твоя помощь.

– В чем?

– Помоги мне с сигналом – с сигналом маяка. Помех всегда было много, но, кажется… есть вероятность, что на самом деле тут накладывается второй сигнал на близкой частоте. Смотри. – Он вывел на экран несколько вариантов анализа. – Ты не могла бы это подчистить… убрать, если это помехи, или хотя бы… что-то? Я уже не знаю, что и пробовать.

Казалось, эта разумная просьба ее успокоила, и она села обратно. Следующие пару часов они молча работали бок о бок: она над своим заданием, а он – отправляя спутнику все более отчаянные запросы, остающиеся без ответа. В конце концов у него возникло чувство, что с тем же успехом можно было посылать полную тарабарщину, все равно ничего не менялось.

А потом Лейн изменившимся тоном сказала:

– Мейсон!

– М-м?

– Ты прав. Это – еще один сигнал. – Пауза. – Но он идет не со спутника.

Он ждал продолжения, глядя, как ее пальцы двигаются на пульте, проверяя и перепроверяя.

– Он с планеты.

– Вот дерьмо! Шутишь? – Тут он прижал пальцы к губам. – Извиняюсь. Прошу прощения. Не те слова, которые соответствуют серьезности и так далее, но…

– Нет-нет, момент и правда дерьмодостойный.

– Это сигнал бедствия? Он повторен?

– Он не такой, как твой сигнал бедствия. Гораздо более сложный. Может, это реальные переговоры. Тут нет повторов…

Холстен ощутил прилив ее надежды, наполнившей разделяющее их пространство неисчислимыми будущими возможностями, но в следующее мгновение она прошипела:

– Черт!

– В чем дело?

– Нет, это тоже повтор. Он длиннее и сложнее твоего сигнала бедствия, но это одна и та же последовательность. – Ее пальцы снова пришли в движение. – И он… мы… – Ее худые плечи поникли. – Он… кажется, он отраженный.

– Как это?

– Похоже, второй сигнал отражается от планеты. Я… Ну, самая вероятная гипотеза: спутник отправляет на планету некий сигнал, а мы получаем его отражение. Дьявол, как жалко. Я уже подумала…

– Лейн, ты уверена?

Она бросила на него взгляд, удивляясь, что он не разделяет ее разочарования.

– А что?

– Спутник связывается с планетой, – подсказал он. – Это не просто отражение сигнала бедствия: это нечто более длинное. На планету отправляется послание, отличное от того, которое предназначено остальной вселенной.

– Но оно тоже закольцовано, как и… – Тут она затормозила. – Ты думаешь, внизу кто-то есть?

– Как знать.

– Но они не отвечают.

– Как знать. Это – терраформированный мир, что бы там ни говорила Вайтес. Он был создан для того, чтобы на нем жили. И даже если сейчас спутник остался только сигналом бедствия, если они высаживали на эту планету людей… Может, они и правда дикари. Может, у них нет технологий, чтобы принимать или транслировать, но они все равно будут там… на планете, которая была специально подготовлена для жизни людей.

Она резко встала.

– Я пошла за Гюином.

Мгновение он смотрел на нее с мыслью: «Ты и правда первым делом подумала именно об этом?», но потом покорно кивнул – и она исчезла, оставив его подслушивать только что обнаруженный контакт между спутником и планетой и пытаться понять, что он означает.

К его величайшему изумлению, он очень быстро с этим справился.

* * *

– Это – что? – вопросил Гюин.

Новость привела в рубку не только капитана, но и почти всю основную команду.

– Ряд математических задач, – объяснил им всем Холстен. – Я не сразу разобрался только потому, что ожидал чего-то более… сложного, чего-то информативного, как маяк. Но это математика.

– И к тому же странная математика, – отметила Лейн, просматривая его расшифровку. – Последовательность становится довольно сложной, но пошагово идет от первых положений – базовых положений. Это похоже… Мейсон, ты упоминал станции слежения вне Солнечной системы?

– Да, это проверка, – согласился Холстен. – Проверка на разумность.

– Но ты сказал, что она адресована планете? – напомнил Карст.

– Да, что ставит самые разные вопросы. – Холстен пожал плечами. – То есть это очень старые технологии. Более древней работающей техники еще не находили. Поэтому то, что мы имеем, может быть просто результатом поломки, ошибки. Но… да, это заставляет задуматься.

– Или нет, – сухо бросила Лейн. Поймав устремленные на нее взгляды, она добавила привычно едким тоном: – Ну же, народ, я что – одна так подумала? Ну же, Мейсон, ты ведь сколько времени бьешься, пытаясь заставить эту штуку тебя заметить? Мы уже обогнули звезду по пути к планете, а у тебя по-прежнему пустышки. А теперь ты говоришь, что он отправляет планете какой-то математический тест?

– Да, но…

– Тогда отправь ему ответы, – предложила она.

Холстен какое-то время молча взирал на нее, а потом покосился на Гюина. – Мы же не знаем, что…

– Делай, – приказал Гюин.

Холстен аккуратно вывел составленные им ответы: первые задачи решались легко, на пальцах, но последние – только с посторонней помощью. Он уже много часов отправлял далекому спутнику тоскливые запросы. А достаточно просто было послать вместо них цепочку цифр.

Они ждали – вся основная команда. Послание шло получателю семь минут и еще несколько секунд. Люди шаркали ногами. Карст трещал пальцами. Один из научников закашлялся.

Спустя чуть больше четырнадцати минут после отправки ответов аварийный сигнал прекратился.

### 2.4 Бедные родственники

Народ Порции – прирожденные исследователи. Будучи активными хищниками, чей метаболизм требует намного большего, чем у их предков, скапливаясь в одном месте, они быстро выбили бы всю дичь на данной территории. Обычно их семейные единицы быстро делятся: самые слабые самки с небольшим количеством союзников уходят дальше, чтобы создать новые гнезда. Такие диаспоры образуются регулярно: хотя теперь они и откладывают намного меньше яиц, чем их предки, и, хотя заботливость у них намного ниже человеческой, так что смертность молодняка остается высокой, популяция этого вида проводит колоссальную экспансию. Они распространяются по своей планете, по одной отпочковавшейся семье за раз.

Однако экспедиция Порции – это нечто иное. Она не ищет места для гнездовья, и ее текущие планы включают возвращение домой. В ее разуме и речи этот дом именуется «Большое Гнездо у Западного океана», и там обитают несколько сотен особей ее вида, причем большинство, хоть и не все, состоят с ней в неком родстве. Одомашнивание тлей и их разведение позволило Большому Гнезду беспрецедентно разрастись без такой нехватки продуктов питания, которая спровоцировала бы миграцию или изгнание.

В течение жизни нескольких поколений социальная структура Большого Гнезда экспоненциально усложнялась. Были установлены контакты с другими гнездами, каждое из которых имеет свой собственный способ прокормить скромное множество своих обитателей. Возник непостоянный обмен, порой продуктами, но чаще – знаниями. Народ Порции неизменно интересуется дальними уголками своего мира.

Вот почему Порция сейчас совершает путешествие, идя по следу историй, слухов и рассказов, передаваемых через третьи руки. Ее послали.

Сейчас их троица входит на уже присвоенную территорию. Признаки безошибочны: не только регулярно ремонтируемые паутинные мосты и дороги через деревья, но и узоры и знаки, визуально и запахом сообщающие, что эти охотничьи угодья заняты.

Именно это Порция и искала.

Поднявшись как можно выше, путешественники видят, что на севере ранее бесконечный лес резко меняется. Густые кроны редеют, пятнами исчезают, открывая поразительные участки очищенной земли. Дальше опять начинаются деревья, но они уже другого вида и растут на одинаковом расстоянии друг от друга, что представляется наблюдателям неприятно-неестественным. Они пришли, чтобы увидеть именно это. Они могли бы просто обогнуть этот небольшой участок семейных угодий, на который натолкнулись, и идти к своей цели. Однако по плану Порции – поэтапному маршруту, который она проложила с точки старта до успешного завершения, – ей требуется собирать информацию. Для ее предков это означало бы тщательную визуальную разведку. Для нее это означает вопросы, заданные местным обитателям.

Они идут осторожно, но открыто. Есть вполне реальная вероятность, что местные их прогонят, однако Порция способна мысленно поставить себя на их место, представить себе, как она сама отнеслась бы к незваному гостю. Она способна достаточно хорошо продумать все варианты, чтобы понять: агрессивный или тайный приход увеличит вероятность враждебного приема.

Так и есть: местные обитатели достаточно бдительны, чтобы быстро заметить пришельцев, и достаточно любопытны, чтобы обозначить свое присутствие издалека, дав Порции и ее спутникам знак приблизиться. Их семеро: пять самок и два самца – и их опрятное гнездо подвешено между двумя деревьями в щедром окружении сторожевых нитей, которые предупредят о любом чересчур смелом госте. Там же присутствует выводок из примерно двух дюжин паучат различных возрастов, вышедших из общих яслей. Только вылупившись, они уже способны ползать, ловить живую добычу и владеть разнообразными приемами и понятиями, не нуждаясь в обучении. Зрелости достигнут, наверное, не больше трех-четырех из них. Народ Порции лишен младенческой беспомощности и материнской любви, которая с ней связана. Те, кто выживет, будут самыми сильными, самыми умными и лучше всего приспособленными к взаимодействию с другими представителями их вида.

Знаковый язык педипальп в ясную погоду обеспечивает общение на расстоянии более мили, но он не подходит для сложных переговоров. Более сложный язык топанья и вибрации не передается по земле или ветке достаточно далеко. Чтобы вести свободный и открытый обмен мнениями, одна из местных самок плетет паутину, которая растягивается между несколькими деревьями, – достаточно большую, чтобы все поставили несколько лап на ее многочисленные точки опоры и следили за ходом разговора. Одна из местных забирается на паутину, и, получив ее приглашение, Порция к ней присоединяется.

«Мы принесли вам приветствия от Большого Гнезда у Западного океана, – начинает Порция. Она имеет в виду: нас всего трое, но у нас есть друзья. – Мы прошли длинный путь и многое видели». Да, информация часто сама по себе бывает хорошим товаром.

Местные по-прежнему полны подозрений. За них говорит их самая крупная самка: она сотрясается на паутине и двигает лапами, говоря: «Какие у вас цели? Здесь вам не место».

«Мы не намерены охотиться, – заявляет Порция. – Мы не намерены здесь селиться. Мы скоро вернемся к Большому Гнезду. До нас дошли известия…» Это понятие выражается очень ясно: вибрации, идущие по туго натянутой нити. Они по природе своей мыслят в рамках информации, передающейся на расстояние. «Земля за вашей землей интересна».

Местные обеспокоены. «Туда не ходят», – говорит их предводительница.

«Если это так, то именно это мы пришли выяснить. Расскажете нам, что вам известно?»

Беспокойство усиливается. Порция понимает, что ее мысленная картина происходящего имеет какую-то дыру, потому что их реакция оказалась неожиданной.

Тем не менее их предводительница желает казаться смелой.

«С чего бы нам это делать?»

«Мы вам расскажем что-то в обмен. Или можем предложить в обмен Понимание». Для пауков простой рассказ и Понимание – это совершенно разные валюты.

По сигналу предводительницы местные сходят с паутины и сбиваются в кучку, продолжая следить за пришельцами. Идут негромкие переговоры – мягкой поступью, чтобы они не достигли гостей. Порция тоже отступает, и двое ее спутников присоединяются к ней.

У Бьянки никаких особых идей нет, не считая того, что она предвкушает стычку с предводительницей, которая заметно крупнее. А вот самец Порцию удивляет.

«Они боятся, – выражает он предположение. – Что бы ни было впереди, они боятся, что мы его растревожим и оно на них нападет».

Порция решает, что самцу естественно думать о страхе. И то, что она с ним согласна, еще больше убеждает ее, как важно выяснить правду относительно цели их похода.

Наконец местные возвращаются на паутину и переговоры возобновляются.

«Покажите нам ваше Понимание», – требует предводительница.

Порция делает знак Бьянке, которая разворачивает одну из послушных тлей, примотанных к ее брюшку, и демонстрирует ее к живому интересу местных. У животного сдаивают падь, после чего Порция делает хлюпающий сверток сладкого вещества и помещает в центр паутины, куда за ним приходят местные.

После того как они его попробовали и осознали, что Порция освоила этих животных, у них возрастает готовность заключить сделку. Ценность независимого источника пищи моментально становится очевидной, особенно с учетом таинственных северных соседей, которые вскоре могут стать угрозой для их охотничьих угодий.

«Что из этого ты отдашь?» – спрашивает местная предводительница, и ее движения ясно показывают ее нетерпение.

«У нас есть две такие твари для тех, кто даст нам полный отчет о том, что лежит за вашими землями, – предлагает Порция, понимая, что на самом деле местные хотят получить не это. – У нас есть и яйца, но выращивание и уход за этими созданиями требует умения, иначе они умрут рано и вы останетесь ни с чем».

Между предводительницей и остальными местными начинаются лихорадочные переговоры, и Порция ловит их обрывки на паутине. Они слишком возбуждены, чтобы соблюдать осторожность.

«Ты говоришь, что можешь меняться?» – вопрошает крупная самка.

«Да, мы можем обменять это Понимание, но потребуем за это много». Порция говорит не об обучении, а о чем-то более глубоком – об одном из секретов успешного выживания ее вида.

* * *

Сам вирус претерпевает изменения своей транскрипции. Он был предназначен для того, чтобы творчески достичь жестко прописанной цели: довести носителя до определенного уровня развития, заданного создателями, а после удовлетворения условиям победы прекратить дальнейшую помощь. Его создатели включили такие меры предосторожности, чтобы не дать своим подопечным продолжить совершенствование до сверхчеловеческих обезьянобогов.

Однако вирус был предназначен носителям-приматам, и потому итоговое состояние, к которому ему предписывалось стремиться, оказалось недостижимым для Portia labiata. Вместо этого нановирус все мутировал и мутировал в своем встроенном стремлении достичь невозможного – цели, которая оправдывает все мыслимые средства.

Более успешные варианты дадут более успешных носителей, которые в свою очередь передадут более удачно мутировавшую инфекцию. С микроскопической точки зрения нановируса Порция и все остальные пораженные им виды – это только переносчики для передачи эволюционирующих генов вируса.

Уже очень давно в истории эволюции народа Порции социальное развитие ее вида было значительно ускорено рядом мутаций главенствующей инфекции. Вирус начал транскрибировать приобретенное поведение в геном сперматозоидов и яйцеклеток, преобразовывая приобретенные мемы в генетически наследуемое поведение. Компактные, насильственно развитые мозги родичей Порции имеют больше структурной логики, чем случайно эволюционирующий мозг человека. Пути мышления могут транскрибироваться, сводиться к генетической информации, распаковываться в потомстве и записываться как инстинктивное понимание: иногда как конкретные навыки и мышечная память, но чаще – как целые массивы знаний с разлохмаченными краями из-за потери контекста, с которыми новорожденные будут медленно осваиваться на начальном периоде своей жизни.

Поначалу процесс был неуверенным, неидеальным, порой даже смертоносным, но становился все надежнее с каждым поколением благодаря выживанию наиболее удачных штаммов вируса. Порция в течение своей жизни узнала многое, но что-то было у нее сразу при рождении, а что-то проявилось по мере развития. Точно так же, как только что вылупившиеся паучата могут охотиться, подкрадываться, прыгать и прясть, каждая линька Порции приносила с собой внутреннее понимание языка и фрагменты жизненной истории ее предшественниц.

Сейчас это уже древняя история, способность, которой родичи Порции обладают со своих доисторических времен. Однако недавно они научились использовать усилившиеся способности нановируса – точно так же, как вирус в свою очередь использует их самих.

* * *

«У него есть это Понимание, – подтверждает Порция, взмахом одной педипальпы обозначив своего спутника-самца. – Но мы будем обменивать баш на баш. У вас есть Понимание, как жить здесь и какие меры предосторожности нужны. Это нам нужно».

В следующее мгновение она понимает, что зашла слишком далеко: крупная самка застывает на паутине – в явно охотничьей неподвижности, означающей открытую агрессию.

«Значит, ваше Большое Гнездо все-таки придет на наши земли. Вы здесь не для охоты, и все-таки завтра ваша родня собирается охотиться здесь».

Потому что такое обмененное Понимание ничем не будет полезно самой Порции, а только следующим поколениям – тем, чей геном еще не записан.

«Мы ищем Понимание всех мест», – протестует Порция, но на языке движений и вибраций притворяться сложно. Достаточное количество языка тела просачивается, подкрепляя подозрения крупной самки.

Местная предводительница резко вскидывается, высоко поднимая передние лапы и обнажая клыки. Это – животный язык, не менявшийся миллионы лет: «Смотри, какая я сильная». Ее задние лапы напряжены в готовности к прыжку.

«Смени решение. Сдай назад», – предостерегает ее Порция. Она и сама напряжена, но не демонстрирует ни покорности, ни готовности отступить, ни намерения сравнить свои лапы с лапами противницы.

«Уходи сейчас же или дерись», – требует разгневанная самка. Порция отмечает, что, похоже, у той нет единогласной поддержки товарок, которые встревоженно обозначают свою озабоченность и отправляют предостережения по нитям паутины.

Порция отползает в сторону и ощущает новые подергивания у себя за спиной: стремительное приближение Бьянки, которое служит также и неким боевым гимном. Местную предводительницу явно выбивает из колеи то, что переговорщица ее противников не оказалась также и их бойцом, и она чуть сдает назад, насторожившись. Более того: у Бьянки есть доспех.

Возможности одной особи наследовать Понимание от вируса функционально ограничены. Новая информация записывается вместо старой, хотя, возможно, способность хранения такого врожденного знания у каждого следующего поколения чуть возрастает. У этого отряда местных деревенщин наверняка есть горстка своих собственных хитростей, тщательно сохраняемых в ходе лет. Их индивиды могут учиться – и учить, – но их врожденная база знаний ограничена.

Более крупная община, такая как Большое Гнездо, имеет гораздо больший пул Пониманий, и различные кланы передают свои тайны по наследству и ведут обмен с другими. Различные открытия, приемы и умения можно соединять, с ними можно экспериментировать. Большое Гнездо больше, чем сумма его частей. Сама Бьянка – не ремесленник ни по обучению, ни по врожденному Пониманию, но на ней надеты плоды чужих трудов: выгнутые деревянные щиты, которые она приклеила к своим педипальпам, окрашенные в агрессивные, дисгармоничные цвета. Она встает на дыбы, меряясь лапами с большой самкой, а потом пригибается, подняв щиты.

Они сражаются, как положено их виду: демонстрируют, угрожают, показывают клыки. Они танцуют по паутине, и каждый шаг звучит как подначка. Местная самка крупнее, и она знает, как все обычно бывает. Ее более крупный размер убедит меньшую пришелицу осадить назад, потому что иначе она умрет.

У родичей Порции есть нечто общее с пользующимся орудиями человеком: они очень даже способны нанести друг другу урон. Они исходно были убийцами пауков, и их яд обездвиживает противника одного с ними вида с такой же легкостью, с какой обездвижил бы плевуна. Если дело доходит до его применения, то, как правило, победитель дает волю инстинкту и питается. Именно потому в их культуре заложено стремление избегать применения силы: ведь в любой стычке присутствует этот риск. Опасность, которую они представляют друг для друга, сильно повлияла на их цивилизацию – не меньше, чем ощущение родства, которым одарило их общее вирусное наследие.

Однако Бьянка не отступает – несмотря на явное преимущество своей противницы. Демонстрация угроз становится все более агрессивной: крупная самка скачет и мечется по паутине, а Бьянка уворачивается и поднимает щиты, готовая к удару, который должен быть нанесен.

Тем временем Порция прядет свою нить и готовится применить еще одно новшество Большого Гнезда: настолько недавнее, что ей пришлось ему учиться, хотя, возможно, она и сумеет вирусно одарить им свое потомство.

Крупная самка прыгает как раз в тот момент, когда Порция уже приготовилась. Бьянка принимает удар клыков на свои щиты, и столкновение опрокидывает ее на спину. Самка вздымается для нового удара: она в ярости.

Попавший в нее камень сшибает ее с паутины, заставив повиснуть на страховочной нити, конвульсивно дергаясь. Ее брюшко треснуло сбоку – там, где снаряд пробил его, – и потеря телесной жидкости сразу заставляет уцелевшие конечности непроизвольно поджиматься. Порция уже перезарядилась: праща из шелка туго натянута между широко расставленными передними лапами и мощными задними, сдвинутыми вместе.

Местные воззрились на нее. Пара особей поползла к раненой предводительнице, но Бьянка их опередила и упала вниз, чтобы вонзить клыки в треснувший панцирь своей жертвы.

Порция оценивающе смотрит на местных. Они приняли позы подчинения – они окончательно запуганы. Одна из оставшихся самок (не самая крупная, но, похоже, самая смелая) почтительно ступает на паутину.

«Чего вы хотите?» – вытанцовывает она.

«Отлично. Давайте меняться, – заявляет Порция, к которой уже снова присоединилась Бьянка. – Расскажите нам про ваших соседей».

Когда все закончено и обе стороны взвесили все, чем готовы поделиться с учетом предлагаемого, самец Порции взбегает на паутину и вкладывает свое Понимание ухода за тлями в аккуратно завернутую в шелк порцию сперматозоидов. Один из местных самцов выполняет ту же операцию в отношении своего знания повседневной жизни на территории своего семейства и сведений об его агрессивных соседях. Такое активное использование вирусной транскрипции не подсказано самим вирусом, а стало культурной традицией народа Порции: информация служит валютой, и при этом ее передача помогает вирусу распространять свой генетический код. В то же время у следующего поколения паучат возникнет родство, мостик с Большим Гнездом Порции, и это небольшое семейство станет частью громадной паутины родичей, которую можно отследить от общины к общине, по немалой части планеты.

То, что местные теперь рассказывают о севере, тревожит: это потенциальная угроза, с которой Большое Гнездо Порции вполне может столкнуться уже очень скоро. В то же время новые сведения любопытны, и Порция решает, что план требует от нее более пристального личного взгляда.

### 2.5 Все эти миры твои

Ответ, пришедший от спутника, не был преднамеренно зашифрован, но Холстену показалось, что он потел чуть ли не сто лет, пытаясь превратить радиосигнал в нечто понятное. В итоге послание раскрыло свои тайны под совместным напором Лейн, «Гильгамеша» и его самого, одарив их лаконичным строгим посланием на классическом имперском С, которое он хотя бы мог попытаться перевести.

В конце концов он откинулся на спинку своего кресла, ощущая, что все взгляды устремлены на него.

– Это предупреждение, – уведомил он. – Тут говорится, что мы ведем передачу с неправильных координат или что-то в этом роде. Говорится, что нам здесь запрещено находиться.

– Похоже, он прогревается, – заметил кто-то из ученых, снимавших показания с удаленного объекта. – Я наблюдаю быстрое увеличение использования энергии. Его реактор повышает мощность.

– Значит, он бодрствует, – провозгласил Гюин (довольно бессмысленно, по мнению Холстена).

– Думаю, это все еще просто автоматические сигналы, – предположила Лейн.

– Скажи, что мы реагируем на сигнал бедствия.

Холстен уже составил ответ в научном стиле, получившийся таким формальным, словно учебное упражнение, а потом предоставил Лейн и «Гильгамешу» переводить послание в тот электронный формат, который использовал спутник.

Неизбежное ожидание, пока сигналы летели через миллионы километров пустоты, вскоре начало действовать всем на нервы.

– Он называет себя «Второе сторожевое местообитание Брин», – в конце концов перевел Холстен. – Он, по сути, требует, чтобы мы изменили свой курс и не приближались к планете. – Не дожидаясь вопроса Гюина, он добавил: – И сейчас он не упоминает сигнал бедствия. Думаю, это потому, что мы подали ответ на тот сигнал, который был отправлен к планете, и сейчас мы взаимодействуем именно с этой системой.

– Ну так скажи ей, кто мы такие и что мы летим им на помощь, – приказал ему Гюин.

– Честно говоря, я не уверен…

– Просто сделай это, Мейсон.

– Зачем ему отправлять элементарные задачи по математике на планету? – пожаловалась Вайтес неизвестно кому.

– Кажется, я наблюдаю включение самых разных систем, – добавил ее подчиненный за сенсорной панелью. – Просто невероятно. – Ничего подобного никогда не видел!

– Я отправляю дроны к спутнику и к планете, – объявил Карст.

– Разрешаю, – бросил Гюин.

– Он нас не признает, – доложил Холстен, лихорадочно переводя новое послание от спутника, спотыкаясь на древней грамматике. – Он говорит, что нам тут не разрешено находиться. Он говорит что-то… про биологическую угрозу. – И, в ответ на дрожь, пробежавшую по всем присутствующим, добавил: – Нет, погодите: он называет НАС недопустимой биологической угрозой. Он… кажется, он нам угрожает.

– Еще раз: насколько эта штука большая? – вопросил Карст.

– Чуть меньше двадцати метров в наибольшем диаметре, – ответил кто-то из научной группы.

– Ну так пусть попробует!

– Карст, это же технологии Старой Империи! – рявкнул Холстен.

– Посмотрим, чего они стоят, когда туда доберутся дроны.

Поскольку «Гильгамеш» все еще пытался тормозить, дроны быстро его опередили: их собственные движки быстро несли их к планете и одинокому наблюдателю на ускорении, которое пилотируемый корабль не смог бы развить, не расплющив своих обитателей.

– Я получил еще одно требование изменить курс, – сообщил Холстен. – Слушайте, по-моему, мы в том же положении, что и с сигналом бедствия. То, что мы посылаем, система просто не распознает. Видимо, если бы нам положено было здесь находиться, у нас были бы нужные шифры или что-то такое.

– Это же ты у нас классицист, вот их и подбери! – огрызнулся Гюин.

– Это так не работает. Старая Империя ведь не имела одного общего… ну, пароля, вроде бы.

– У нас ведь есть архивы имперских передач? Тогда просто выведи из них какие-то протоколы.

Холстен адресовал Лейн взгляд, полный немой мольбы, но она старалась на него не смотреть. Без всякой надежды он начал вырезать идентификации и приветствия из старых имперских записей, дошедших до них, и наугад отправлять спутнику.

– У меня на экране есть сигнал с дронов, – доложил Карст – и спустя секунду они уже смотрели на саму планету. Она все еще оставалась просто искрой, едва отличимой от звездного поля, даже при самом сильном увеличении электронных глаз зондов, но было видно, как ее размер растет. Уже через минуту Вайтес указала на крошечную тень от луны, движущуюся по поверхности планеты.

– А где спутник? – вопросил Гюин.

– На таком расстоянии его не видно, но он как раз выходит с дальней стороны, используя атмосферу планеты, чтобы направить сигнал к нам.

– Отряды зондов разделяются, – доложил Карст. – Сейчас посмотрим на сам этот Брин.

– Новые предупреждения. До него ничего не доходит, – вставил Холстен, понимая, что сейчас его уже никто толком не слушает.

– Карст, не забывай: никаких повреждений спутника после контакта, – говорил Гюин. – Какая бы техника там ни была, она нам нужна целой.

– Без проблем. А вот и она. Начинаем процедуру прямо сейчас.

– Карст…

– Успокойтесь, капитан. Они знают, что делают.

Холстен поднял голову, чтобы посмотреть, как дроны закрепляют свою наводку на одной точке увеличивающегося зеленого круга.

– Вы только посмотрите на этот цвет! – выдохнула Вайтес.

– Нездоровый, – подтвердила Лейн.

– Нет, это… это цвет старой Земли. Зеленый.

– Вот оно! – прошептал один из инженеров. – Мы добрались. У нас получилось.

– Есть картинка от спутника! – объявил Карст, выделяя на экране крошечное светящееся пятнышко.

– Говорит «Второе сторожевое местообитание Брин», – настойчиво прочитал Холстен. – Эта планета принадлежит… чему? Какой-то «Программе возвышения»… и любое вмешательство запрещено.

– Возвышения чего? – резко спросила Лейн.

– Не знаю. Я… – Холстен ломал голову, пытаясь найти зацепки, снова вороша корабельные архивы. – Было что-то насчет того, что… Старая Империя пала, потому что опустилась до греховных путей. Вы помните цикл мифов?

Ответом было утвердительное хмыканье нескольких присутствующих.

– Возвышение животных – это был один из грехов древних.

У Карста вырвался изумленный возглас, и спустя несколько мгновений трансляция его направленных к спутнику дронов взорвалась помехами.

– Дерьмо! Все, что летело к спутнику, погибло! – взревел он.

– Лейн… – начал Гюин.

– Уже смотрю. Последние секунды… – Она продолжила работать в деловитом молчании. – Вот, это последнее – примерно за секунду. Вот: краткий всплеск мощности – и остальных дронов больше нет. А потом отключается и этот. Он просто взорвал наши дроны, Карст.

– Чем? И зачем ему нужно…

– Послушай, откуда нам знать: может, эта штука – серьезное военное устройство! – рявкнула Лейн.

– Или оно рассчитано на отслеживание и столкновение с объектом из глубокого космоса, – предположила Вайтес. – Может, на нем противоастероидные лазеры?

– Я… – Лейн хмуро смотрела на показания. – Не уверена, что он стрелял. Карст, насколько системы дронов открыты?

Главный безопасник выругался.

– Мы по-прежнему летим к нему, – напомнил всем Холстен.

Он еще не договорил, когда начали гаснуть экраны других дронов – тех устройств, которые Карст направил к планете. Спутник гасил их, как только огибал планету и мог их выделить.

– Что за хрень тут происходит? – вопросил Карст, стараясь взять ситуацию под контроль, отправив последнюю пару устройств к планете зигзагами. Спустя мгновение на спутнике произошел резкий всплеск энергии, огромная затрата мощности – и одного из оставшихся зондов не стало.

– А вот это был выстрел, – мрачно подтвердила Лейн. – Ублюдок просто распылил дрона на атомы.

Грязно ругаясь, Карст вводил инструкции своему последнему устройству, направляя его к планете по спирали и стараясь, чтобы между дроном и спутником находилась линия горизонта.

– Это оружие опасно для «Гильгамеша»? – спросил Гюин – и в помещении наступила тишина.

– Наверное, да. – Вайтес говорила неестественно спокойно. – Однако если учесть, какой объем энергии мы только что наблюдали, способность спутника его мобилизовать может быть ограниченной.

– Второй раз в нас стрелять ему не понадобится, – мрачно бросила Лейн. – Мы не сможем сойти с этого курса хоть сколько-то заметно. Мы уже тормозим на пределе допустимого: у нас слишком большая инерция. Мы планировали выйти на орбиту.

– Он говорит, чтобы мы улетали, иначе он нас уничтожит, – монотонно проговорил Холстен.

По мере того, как компьютеры «Гильгамеша» адаптировались, доступная пониманию запись сигнала приходила все быстрее, да и сам он заметил, что читает воспроизведение древнего шрифта почти бегло. Не дожидаясь приказа Гюина, он уже составлял ответ: «Путешественники в беде. Не начинайте враждебных действий. Гражданскому транспортному кораблю требуется помощь». Пока он его отправлял, Лейн критически смотрела ему через плечо.

– Он изменяет свое положение.

Это от научной группы.

– Нацеливается на нас, – заключил Гюин.

– Это неточное сравнение, но…

«Но – да», – по мнению всех присутствующих.

Холстен чувствовал, как у него отчаянно колотится сердце. «Путешественники в беде. Не начинайте враждебных действий. Гражданскому транспортному кораблю требуется помощь». Но сообщение не доходило.

Гюин открыл рот, чтобы отдать какой-то отчаянный приказ, но Лейн выпалила:

– Отправь ему его собственный сигнал бедствия, мать твою!

Холстен на секунду выпучился на нее, а потом издал вопль, полный каких-то невыразимых чувств – торжества, смешанного с досадой на то, что сам до этого не дошел. Спустя несколько мгновений это было сделано.

Следующие несколько мучительных минут они ждали реакции спутника, не зная, успели ли вовремя. Пока Холстен возвращал спутнику его собственный сигнал бедствия, выстрел уже мог лететь к ним через пространство – так быстро, что они даже не заметят его, пока он не попадет в цель.

Наконец Холстен облегченно осел у себя в кресле. Остальные столпились вокруг него, уставившись в его экран, но никто из присутствующих не имел классического образования, чтобы перевести ответ, пока он не прервет их тревожного ожидания.

– «Ожидайте дальнейших сообщений», – сообщил он им. – Или что-то в этом духе. Кажется… надеюсь… он собирается разбудить нечто более сложное.

У него за спиной негромко переговаривались, а он отсчитывал минуты до нового сообщения. Когда экран мгновенно заполнился символами, он на секунду возликовал, а потом раздраженно зашипел.

– Это какая-то тарабарщина. Просто сплошная чушь. С чего он?..

– Погоди, погоди! – оборвала его Лейн. – Это просто другой сигнал, вот и все. «Гильгамеш» сопоставил код с чем-то у тебя в архивах, старина. Это… Ха! Это аудио. Это речь.

Все снова замолчали. Холстен обвел взглядом тесное помещение, заполненное лысыми мужчинами и женщинами: все они выглядели далеко не здоровыми, их всех еще трясло от постэффектов невероятно долгого стазиса, им всем не удавалось справиться с новостями и эмоциональной травмой, вызванной текущей ситуацией. «Честно, даже не знаю, кто из них хотя бы продолжает следить за происходящим».

– Возможно, это по-прежнему автоматизированный… – начал было он, но замолчал, не находя в себе сил даже продолжить дискуссию.

– Так. «Гильгамеш» сделал все возможное для дешифровки на основе фрагментов из архива, – доложила Лейн. – Все хотят это услышать?

– Да, – принял решение Гюин.

То, что донеслось до них из корабельных динамиков, было отвратительно: искаженная, полная помех мешанина, в которой еле угадывался женский голос. Из шумов вырывались только отдельные слова – слова на языке, который мог понять один только Холстен. Холстен наблюдал за лицом командира, потому что он-то прекрасно знал, что они получали, – и поймал мимолетную гримасу ярости, с которой Гюин быстро справился. «Ох, это нехорошо».

– Мейсон, переводи.

– Дай мне время. И если это можно немного почистить, Лейн?..

– Уже пытаюсь, – проворчала она.

У них за спиной осторожно начали строить предположения остальные. Что именно говорило? Было ли это просто автоматизированное послание, или… Вайтес размышляла насчет якобы существовавших в Старой Империи разумных машин: не просто сложных автономных устройств вроде «Гильгамеша», а таких, которые способны были думать и взаимодействовать, словно люди. Или даже лучше, чем люди.

Холстен сгорбился над своим пультом, надев наушники, слушая постепенно улучшающиеся варианты, которые вычищала для него Лейн. Сначала ему удавалось разобрать только отдельные слова, замедляя передачу так, чтобы можно было сосредоточиться на маленьких отрывках, и при этом стараясь привыкнуть к совершенно неожиданной интонации и строю речи. К тому же тут было немало помех: странное, непоследовательное усиление и затухание шумов, которое вмешивалось в само послание.

– Я ввел дрон в атмосферу, – неожиданно объявил Карст. О нем уже почти забыли, а он тем временем управлял своим единственным уцелевшим дистанционником, не зная, пройдет ли очередное исправление траектории вовремя, не допустив его разрушения. Убедившись, что добился внимания большинства присутствующих, он добавил: – Кто хочет посмотреть на наш новый дом?

Изображения с дрона были зернистыми и искаженными: сделанные с огромной высоты съемки мира настолько зеленого, что один из ученых даже спросил, не подкрашена ли картинка.

– Вы видите именно то, что видит дрон, – заверил их Карст.

– Какая красота! – сказал кто-то.

Большинство просто молча смотрели. Это было за пределами их опыта и их ожиданий. Земля, которую они помнили, выглядела совсем не так. Подобные растительные взрывы были подавлены еще в доледниковые годы и после токсичного таяния не возобновились. Они прилетели с планеты, которая была неизмеримо беднее этой.

– Хорошо. – Разговоры у Холстена за спиной сначала были шумным обсуждением, но успели утомленно стихнуть к тому моменту, когда он справился с новой передачей. – Перевод готов.

Он отправил его им на экраны:

«Сторожевое обиталище Брин Два получило ваш запрос о помощи. В настоящий момент вы находитесь на курсе, который приведет вас к карантинной планете, и любое вмешательство в экологию планеты не будет допущено. Просьба предоставить все детали вашей чрезвычайной ситуации, чтобы системы обиталища могли провести анализ и дать рекомендации. Любое вмешательство в мир Керн встретит мгновенный ответ. Вам запрещены все контакты с данной планетой».

– Ну, это мы посмотрим! – заявил Карст. – Значит, про последний дрон он не знает. Я разместил его так, чтобы между ним и этой штукой всегда находилась планета.

Мейсон продолжал прокручивать послание, пытаясь понять, что за помехи в него вплетаются. Как и в случае сигнала бедствия, создавалось впечатление, что к сигналу спутника прицепилось еще одно сообщение.

– А он продолжает посылать сигнал к планете? – спросил он у Лейн.

– Да, но я ввела на это поправку. Тебе не должен был…

– Мир Керн? – заметила Вайтес. – Это название?

– «Керн» и «Брин» это сочетания звуков, – признался Холстен. – Если это слова, то их в моих словарных файлах нет. Что отвечать?

– Он поймет, если мы к нему обратимся? – настойчиво спросил Гюин.

– Я отправлю зашифрованное сообщение, как и раньше, – ответил ему Холстен. – Я… Что бы это ни было, оно не говорит на Имперском С именно так, как считалось в учебниках. Другой акцент, возможно – другая культура. Не думаю, что я смогу говорить достаточно хорошо, чтобы меня должным образом поняли.

– Отправляй вот это.

Гюин передал Холстену текст для перевода и шифровки.

«Мы – корабль-ковчег «Гильгамеш» с пятьюстами тысячами человек в стазисе. Нам крайне необходимо установить свое присутствие на твоей планете. Это – вопрос выживания человечества как вида. Нам необходима твоя помощь в сохранении нашего груза».

– Это не сработает.

Холстену показалось, что Гюин получил от спутника какое-то другое послание, потому что, на его взгляд, это не было должным ответом. Тем не менее он его отправил и вернулся к прослушиванию предыдущей трансляции, поручив Лейн попытаться выделить дополнительный сигнал, найти в нем нечто, поддающееся пониманию. И тут внезапно он начал его слышать, ловя между словами, – и неподвижно застыл, вцепившись в свой пульт, когда до него дошел смысл.

«Сторожевое обиталище Брин Два получило ваш запрос о помощи. В настоящий момент вы находитесь на курсе, который приведет вас к карантинной планете, и любое вмешательство в эту планету не будет допущено. Просьба предоставить все детали вашей чрезвычайной ситуации, чтобы системы обиталища могли провести анализ и дать рекомендации. Любое вмешательство в мир Керн встретит мгновенный ответ. Вам запрещены все контакты с данной планетой».

«Холодно как холодно как долго жду почему они не прилетают неужели их всех действительно не стало от дома ничего не осталось такой холодный гроб холодный гроб ничего не помогает ничего не помогает ничего не осталось Элиза Элиза Элиза почему ты мне не отвечаешь поговори со мной прекрати мои муки скажи что они прилетят и разбудят меня согреют от этого холода так холодно так холодно так холодно так холодно так холодно холодно холодно холодно».

– Э… – Мейсон резко отодвинул свое кресло назад, но тот голос продолжал нудеть и хрипеть у него в наушниках: совершенно тот же голос, что и в официально-деловитом главном сообщении, но искаженный жутким отчаянием. – Кажется, у нас проблема…

– Пришло новое сообщение, – объявила Лейн остальным, вопрошающим, что хотел сказать Холстен.

– Что мне делать с дроном? – вмешался Карст.

– Пока ничего. Скажи, чтобы он закрылся от связи с обиталищем, – проинструктировал его Гюин. – Мейсон…

Но Холстен уже занимался новым сообщением. Оно оказалось гораздо более коротким и резким, но одно слово застряло у него в голове. «Обиталище» – я так это перевел. Неужели древние имели в виду именно это? Не могли же они предназначить его для того, чтобы кто-то в нем жил! Двадцать метров в диаметре, неизвестно сколько тысячелетий? Нет, не может такого…»

– Он спрашивает, хотим ли мы говорить с Элизой, – выдавил он.

Естественно, кто-то не мог не спросить:

– А кто это – Элиза? – хотя никто из присутствующих на этот вопрос ответить не мог.

– Хотим, – решил Гюин, что было удачно, потому что Холстен уже отправил ответ.

Через несколько минут – задержка с каждым разом все уменьшалась, так как они приближались к планете, – с ними заговорило нечто новое.

Холстен узнал прежний голос, но он стал значительно четче, но по-прежнему сопровождался тем же ужасающим потоком сознания, которое пыталось пробиться наружу. Перевод для остальных он сделал быстро. По его мнению, к этому моменту он владел Имперским С свободнее кого бы то ни было в послеледниковом периоде.

Он переправил его остальным на экраны:

«Добрый вечер, странники, я Элиза Керн, композитная экспертная система Сторожевого обиталища Брин Два. Извините, но я, похоже, упустила смысл некоторых сообщений, которые вы уже мне направляли. Вы не могли бы кратко изложить то, что уже было сказано?»

Тут произошло любопытное разделение слушателей на две группы. Командный состав и безопасники остались более или менее спокойными, а вот научный и технический отделы внезапно затеяли спор: что именно голос имел в виду под «экспертной системой»? Холстен уверен, что это правильный перевод? Это действительно умная машина или только нечто, что ею притворяется?

Сам Холстен тем временем был занят расшифровкой того фонового послания, хотя оно нравилось ему все меньше. Сами слова и тон ужаса и отчаяния вызывали у него дурноту.

«Добрый вечер, странники, я Элиза Керн, композитная экспертная система Сторожевого обиталища Брин Два. Извините, но я, похоже, упустила смысл некоторых сообщений, которые вы уже мне направляли. Вы не могли бы кратко изложить то, что уже было сказано?»

«Что ты делаешь что ты у меня в голове забираешь забираешь забираешь почему я не могу проснуться что я вижу только пустоту и никто и ничто корабля нет почему корабля нет где нет никакой Элиза Керн украла меня украла мой украла мой разум»

Холстен повторно отправил последний объемный текст «Гильгамеша»: «Мы – корабль-ковчег «Гильгамеш» с пятьюстами тысячами человек в стазисе. Нам крайне необходимо установить свое присутствие на твоей планете. Это – вопрос выживания человечества как вида. Нам необходима твоя помощь в сохранении нашего груза».

И ответ:

«Извините вам нельзя приближаться или устанавливать какой бы то ни было контакт с миром Керн. Это категорически запрещено основами программы «Возвышение». Сообщите, могу ли я оказать вам какую-либо иную помощь».

«Аврана я обезьяны Авраны это главное если никого не осталось, то кого нам возвышать кроме самого возвышения никакого контактного загрязнения не может быть Серинг не победит мы возвысимся но почему так холодно медленно трудно думать»

– Те же слова от другого компьютера! – гневно бросил Гюин.

Лейн смотрела из-за плеча Холстена на его перевод второго, скрытого голоса. Он заметил, как ее губы беззвучно произнесли:

– Хрень?

– Мейсон, мне плевать, как ты это выразишь: можешь все как угодно разукрашивать. Пусть поймет, что мы – люди и нам нужна помощь, – потребовал Гюин. – Если есть какой-то стародавний способ откорректировать его программу, достучаться до чего-то там, то нам надо, чтобы ты его нашел.

«То есть давления нет». Однако Холстен уже обдумывал свой ответ. Это не было лингвистической проблемой, что бы ни думал Гюин. Проблема была в технологии, но такая, которую проще решить было Лейн, а не ему. Они говорят с работающей, автономной имперской системой. Взорванные электромагнитным импульсом остовы, вращавшиеся вокруг Земли, ничего подобного не содержали.

«Элиза, – ответил он, – мы в отчаянном положении. Мы проделали огромный путь от Земли, чтобы найти новый дом для той части человечества, за которую отвечаем. Если мы не найдем такого дома, то сотни тысяч человеческих существ умрут. Разве твоя система приоритетов позволяет тебе принять ответственность за подобный результат?»

В архивах «Гильгамеша» их не было, но Холстену казалось, что он где-то читал о каких-то филантропических правилах, наложенных на легендарные древние искусственные интеллекты.

«Извините, но я не могу допустить, чтобы вы нарушили эксперимент по возвышению на этом этапе. Я понимаю, что у вас есть иные проблемы, и мне позволено оказывать такую помощь, которая не противоречит моим приоритетам. Если вы попытаетесь повлиять на планету, то не оставите мне иного выбора, нежели принять меры против вашего корабля».

«Что за корабль дайте посмотреть корабль от Земли но чья Земля Серинга или моя или вообще Земли нет чтобы корабль прилетел безмолвно прекратили связь так давно так холодно так выпусти меня сука ведьма Элиза украла мой разум мое имя не можешь меня здесь держать дай мне проснуться дай говорить дай умереть дай хоть что-то»

«Не помогло», – понял Холстен.

– Это по сути то же, что и раньше. Мы ничего не добились, только…

– Что? – вопросил Гюин.

– Хочу попробовать кое-что косвенное, – объяснил Холстен.

– Нас из-за этого раньше времени не взорвут?

– Не думаю.

– Тогда пробуй то, что придумал, Мейсон.

Холстен собрался с духом и передал простой, сюрреалистический вопрос:

– А тут есть еще кто-то, с кем мы могли бы поговорить?

– Ты несешь чушь, – сказала ему на ухо Лейн.

– Есть предложение получше?

– Я техник. У нас идей не бывает.

Он выдавил слабую улыбку. Все остальные напряженно замерли в ожидании ответа, за исключением Гюина, который прожигал Холстена взглядом, словно его гневное внимание могло каким-то образом подвигнуть классициста на большие успехи в антикварианизме.

«Желаете говорить с моей сестрой?»

«.Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста»

Лейн снова выругалась, а Гюин уставился на свой экран. Еще одна волна растерянного недоумения поднималась вокруг них.

– Так, слушайте: у меня есть теория, – объяснил Холстен. – Мы все еще разговариваем с какой-то автоматизированной системой, явно, хоть она и запрограммирована реагировать похоже на человека. Но там есть и еще что-то. Оно… другое. Кажется менее рациональным. Так что можно попробовать проверить, не разрешит ли оно нам то, чего не позволяют основные экспертные системы. В самом худшем случае мы могли бы даже натравить его на главную систему… не знаю.

– Но что это за «оно»? – спросила у него Вайтес. – Зачем им понадобилось две системы?

– Для надежности? – предположил Холстен, потому что свои главные подозрения он решил оставить при себе.

– Попытайся, – решил Гюин. – Карст, мне нужны какие-то варианты на случай обострения. Наш нынешний курс приведет нас в поле тяготения планеты на нужной скорости, чтобы выйти на орбиту. Единственная альтернатива – прекратить торможение сейчас и просто пролететь мимо, а тогда… тогда – что? – Вопрос был явно риторическим: в тяжелой ситуации командир просто демонстрировал ход своих мыслей. – Тогда мы направимся к следующей точке на наших звездных картах, надеясь, что там окажется что-то иное? Мы уже увидели эту планету. Здесь будет наш дом. Мейсон, скажи ему.

«О да, Элиза, пожалуйста, позволь нам поговорить с твоей сестрой».

Холстен постарался подражать вежливой и официальной манере речи экспертной системы.

Он не знал точно, что они получат в результате, и был готов отключить коммуникаторы, если это окажется тот мучительный безумный лепет, потому что с этим никакой диалог невозможен: какие могут быть переговоры с внутренним ураганом сумасшествия?

– Нам приказано ждать, – сообщил он, получив эту инструкцию.

После этого долго ничего не происходило. «Гильгамеш» продолжал неуклонно приближаться к гравитационному колодцу планеты. Спутник все еще хранил молчание, когда Лейн с ее командой начали обеспокоенно наблюдать за корабельными системами: древний корабль-ковчег начал скрипеть и содрогаться из-за непредусмотренного возникновения внешнего источника массы, достаточно крупного и близкого, чтобы терзать конструкции корабля. Все присутствующие ощутили перемены: во все время их бодрствования ощущение силы тяжести создавалось за счет постепенного торможения. Сейчас к ним тянулась чужеродная сила, исподволь хватающая их бесплотными призрачными руками: первое прикосновение находящегося под ними мира.

– Все приборы говорят, что сейчас орбита стабильная, – кратко доложила Лейн.

Последовала комедия в замедленном движении: ускорение прекратилось и началось вращение, тяготение проползло по полу и угнездилось на новом месте у стены, а панели и мебель «Гильгамеша» затряслись, приспосабливаясь. В течение минуты точки отсчета не было: помещение заполнила толпа невесомых людей, пытающихся вспомнить свою давнюю подготовку, подтягиваясь друг об друга и спеша попасть на нужную поверхность прежде, чем их в нее впечатает. За суматохой, неразберихой и несколькими мелкими травмами вся история с близким уничтожением почти забылась.

– Новая передача, – сообщил им Холстен, регистрируя сигнал.

У него в ушах зазвучал все тот же женский голос, но ритм речи был совсем иным и уже не имел того полного муки фона.

«Я – доктор Аврана Керн, научный руководитель и директор Проекта возвышения Брин Два, – получился у него перевод. Даже пройдя сквозь фильтр архаичного Имперского С, голос оставался строгим и гордым. – Кто вы? Откуда вы?»

– Это не похоже на компьютер, – пробормотала Лейн.

– Конечно, это компьютер! – отрезала Вайтес. – Это просто более тонкая аппроксимация…

– Хватит! – оборвал их спор Гюин. – Мейсон?

«Мы – корабль-ковчег с Земли, – отправил ответ Холстен. – Просим разрешения основать колонию на Мире Керн».

Если то, с чем он разговаривает, хоть в какой-то мере человечно, то, по его мнению, немного лести будет только полезно.

«Но с чьей Земли? С Земли Серинга или с моей Земли?» – быстро пришел ответ.

Теперь, когда они оказались на орбите, задержки почти не было: получался почти настоящий разговор.

«Настоящий разговор с безликим машинным разумом», – напомнил себе Холстен. Он направил свой перевод присутствующим, надеясь на помощь, но никто не смог даже предположить, что имеет в виду спутник. Он не успел дать никакого ответа: пришло новое сообщение.

«Я вас не узнаю. Вы не люди. Вы не с Земли. Вам тут нечего делать. Элиза показывает мне то, что видит у вас, и в вас нет ничего с Земли, но почему я не вижу вас сама почему не могу открыть глаза где мои глаза где мои глаза где мои глаза».

Тут послание резко оборвалось, оставив Холстена в шоке: это ведь был он – моментальный срыв в голос безумия, без всякого предупреждения.

– По-моему, это не компьютер, – сказал он, но так тихо, что его услышала только Лейн. Та по-прежнему читала у него через плечо и очень мрачно кивнула.

«Наш корабль – это ковчег «Гильгамеш» с Земли. Этот корабль был построен не на твоей памяти», – подготовил и отправил он сообщение, с горечью осознавая, какое здесь содержится преуменьшение. Его пугало то, что они могут получить в ответ.

«Добрый вечер, я Элиза Керн, композитная экспертная система, меня проинструктировали требовать, чтобы вы возвратились в место отбытия».

«Отошли их не нужны мне если они говорят что с Земли пусть возвращаются возвращаются не хочу не буду не могу нет нет нет»

– Она совершенно безумна, – твердо заявил Карст, причем на основе только половины сказанного. – А нам нельзя держаться так, чтобы планета оставалась между нами?

– При сохранении стабильной орбиты – нельзя, – отчитался один из подчиненных Гюина. – Ты ведь помнишь, какие у «Гильгамеша» размеры! Он не сможет порхать, как твои дроны.

Холстен уже отправлял ответ, потому что Гюин перестал диктовать и решать приходилось ему самому. «Возврат на Землю невозможен. Элиза, разреши нам снова поговорить с твоей сестрой».

Он молил о выживании человечества на мертвом языке, и ему надо было выбирать между искусственным разумом и тем, кто, по его все более твердому убеждению, был настоящим человеческим безумцем.

Тот второй голос выдал тираду, которую он понял как: «Почему вы просто не можете вернуться назад? Вы люди Серинга? Мы победили? Мы вас вышвырнули? Вы здесь, чтобы завершить то, что он начал?»

– Что здесь случилось? – вопросила Вайтес недоверчиво. – Что такое Серинг? Военный корабль?

«Земля больше не пригодна для жизни», – ответил Холстен, хотя Лейн его предостерегла:

– Это ей точно снесет мозги, Мейсон.

Он отправил сообщение как раз в тот момент, когда она это сказала, и в следующий миг у него оборвалось сердце. «А она ведь права».

Однако в голосе доктора Авраны Керн было гораздо больше здравого сознания, когда пришел ответ:

«Чепуха. Объясните».

В архивах «Гильгамеша» были исторические хроники, но кто же мог ожидать, что их придется переводить на язык, который сейчас интересовал только ученых? Вместо этого Холстен сделал все, что мог: отправил начальный курс истории для заблудившегося путешественника во времени, основанный на догадках о том, что же на самом деле произошло до начала задокументированных событий, – в те времена, когда правила Старая Империя. На самом деле он мог сказать очень немного. Пропасть между тем, что должна была бы знать Керн, и самым ранним точным фактом, которому мог доверять Холстен, была поистине непреодолимой.

«Была гражданская война между группировками Империи, – объяснил он. – Обе стороны использовали оружие, природа которого мне непонятна, но которое успешно разрушило всю высшую цивилизацию Земли и полностью уничтожило колонии».

Он вспомнил виденные им разбитые скорлупки на Европе. Колонии внутри Солнечной системы все возникли раньше появившегося, похоже, позднее принципа терраформирования, которым владела Империя. Это были теплицы на планетах и спутниках, кое-как измененные, чтобы поддерживать жизнь, рассчитанные на биосферы, требовавшие постоянной отладки. На Земле люди снова скатились в дикарство. В других поселениях, когда отключилась энергия и электромагнитное оружие уничтожило жизненно важные устройства, или электронные вирусы убили искусственный интеллект, люди погибли. Они погибли в чужеродном холоде, в испортившейся атмосфере, под несущими смерть небесами. Зачастую они погибали, продолжая воевать друг с другом. Уцелело так мало!

Он все это набрал. Словно составляя реферат по истории, он с суховатой точностью ответил, что послевоенное индустриальное общество смогло продержаться почти век и даже, возможно, восстановить часть достижений своих предшественников, но тут пришли льды. Засоренная атмосфера, погрузившая планету в сумрак, закрыла солнце, что привело к полуночному ледяному холоду, который мало что оставил от этого неудавшегося возрождения. Глядя в колодец прошлого, Холстен не мог сказать ничего определенного о тех, кто остались, как и о наступившем затем ледниковом периоде. Некоторые ученые предполагали, что в разгар оледенения все сохранившееся население Земли не превышало десяти тысяч: оно жалось в пещерах и норах вдоль экватора, глядя на горизонт, скованный льдом.

Дальше он перешел к более надежным сведениям – к первым найденным записям тех, кого он действительно мог считать своим народом. Льды отступали. Человечество стремительно восстанавливалось, множилось, вело мелкие войны, заново создавало промышленность – постоянно спотыкаясь о напоминания о том, чего ранее добились представители их вида. Людские взоры снова устремились в небо, где было множество двигающихся точек света.

И он рассказал Керн, почему они не могут вернуться: из-за войны, имперской войны, шедшей тысячи лет назад. Очень долго ученые говорили, что чем дальше уйдут льды, тем лучше для мира – и никто не догадывался, какие яды и болезни попали в льды, словно насекомые в янтарь: наступающий холод уберег дрожащую атмосферу от последних крайних мер Империи.

«На Землю возвращаться нельзя, – написал он задумчиво молчащему спутнику. – В конце концов мы не смогли справиться с нарастающей токсичностью окружающей среды. И потому мы построили корабли-ковчеги. В итоге мы могли только следовать старинным звездным картам. Человечество – это мы. И мы не получали сообщений от других ковчегов, которые говорили бы, что они нашли, где поселиться. Доктор Аврана Керн, больше ничего у нас нет. Пожалуйста, можно нам поселиться на вашей планете?»

Поскольку он ориентировался на человеческие категории, он ожидал приличной паузы, чтобы его собеседник переварил краткий курс истории. Вместо этого кто-то из научников крикнул:

– Новые показатели энергии! Он что-то включает!

– Оружие? – вопросил Гюин.

Все экраны на мгновение погасли, а потом снова загорелись, но по ним бежала какая-то чушь: обрывки шифра, текста и просто помехи.

– Он забрался в систему управления «Гильгамеша»! – рыкнула Лейн. – Атакует нашу защиту… нет, прошел ее. Черт, мы вскрыты. У него полный контроль. Вот что он сделал с твоими дронами, Карст: теми, которые не испарил. Мы в заднице!

– Делай что можешь! – призвал ее Гюин.

– А что я, на хрен, могу сделать? Меня отключили. К свиньям твою «культурную специфичность», Мейсон. Оно в нашей гребаной системе, словно зараза.

– Как наша орбита? – спросил кто-то.

– У меня нет никаких показаний, вообще никаких данных. – Голос у Вайтес был чуть напряженным. – Однако я не ощутила никаких изменений тяги, а простая потеря мощности или управления не должны повлиять на наше положение относительно планеты.

«Как у всех тех пустых оболочек, вращающихся вокруг Земли, – беспомощно подумал Холстен. – Те прожаренные мертвые корабли с высушенными вакуумом телами экипажа остались на месте даже спустя тысячи лет».

Внезапно свет дернулся и мигнул, а потом на всех экранах возникло лицо.

Это было костлявое лицо с крупными челюстями – и не сразу можно было понять, что это – женское лицо. Постепенно проявлялись детали: стянутые на затылке темные волосы, кожа, потемневшая и неровная, глубокие морщины у губ и глаз. Не привлекательное по современным понятиям, но кто мог бы сказать, каким древним эстетическим критериям это лицо соответствовало? Это лицо принадлежало эпохе, обществу и расе, которые время уже уничтожило. Родство между ним и экипажем «Гильгамеша» казалось дальним, случайным.

Голос, зазвучавший в динамиках, был явно тем же, но на этот раз он говорил на знакомом команде языке, хоть движения губ и не были синхронизированы.

– Я – доктор Аврана Керн. Это моя планета. Я не допущу никакого вмешательства в мой эксперимент. Я увидела, что вы такое. Вы не с моей Земли. Вы – не мое человечество. Вы – обезьяны, всего лишь обезьяны. И вы даже не мои обезьяны. Мои обезьяны проходят через подъем, великий эксперимент. Они чисты. Они не будут совращены вами, всего лишь людьми. Вы всего лишь обезьяны низшего порядка. Вы для меня безразличны.

– Она может нас слышать? – тихо спросил Гюин.

– Если ваши собственные системы могут вас слышать, то и я могу, – отрезала Керн.

– Нам следует понять, что вы приговариваете последних представителей вашего вида к смерти? – Гюин говорил на удивление вежливо и терпеливо. – Потому что, похоже, вы сказали именно это.

– Я за вас не отвечаю, – заявила Керн. – А за эту планету – отвечаю.

– Прошу вас! – сказала Лейн, игнорируя поданный Гюином знак, требующий, чтобы она заткнулась. – Не знаю, кто вы, человек вы, или машина, или еще что-то, но нам необходима ваша помощь.

Лицо застыло, став на несколько ударов сердца неподвижным изображением.

– Лейн, ты… – начал было Гюин, но тут изображение Керн начало рассыпаться, искажаться и распадаться на экране: черты распухали, атрофировались, а потом исчезали.

Голос снова заговорил: жалобный шепот на родном языке, так что только Холстену было понятно, что он говорит: «Я человек. Я должна быть человеком. Я система? Я загрузка? От меня хоть что-то осталось? Почему я не ощущаю своего тела? Почему не могу открыть глаза?»

– Та вторая штука, которая Элиза, – она говорила о какой-то иной помощи, – прошептала Лейн, хотя, конечно, даже шепот мог быть услышан. – Нельзя ли попросить ее…

– Я вам помогу, – сказала Керн, снова перейдя на их язык. – Я помогу вам улететь. В вашем распоряжении вся вселенная, за исключением этой моей планеты. Можете отправляться куда угодно.

– Но мы не можем… – запротестовал Гюин.

Теперь его прервала Лейн:

– Контроль снова у меня. Проверка всех систем. – Понадобилась напряженная минута, чтобы убедиться в том, что как минимум корабельный компьютер говорит ей, что все продолжает работать. – Тут есть новые данные. На нас только вывалили целую кучу всего. Это… «Гильгамеш» опознал звездные карты. Мейсон, я получила что-то на этой твоей тарабарщине.

Холстен всмотрелся в путаницу данных.

– Я… э… не уверен, но это связано со звездными картами. Это… кажется, это… – У него пересохло во рту. – Другие проекты по терраформированию?.. Кажется, нам дали ключи к следующей системе. Нам указаны цели.

Он не стал озвучивать то, что подумал, понимая, что эта штука его слушает: «Она продала своих соседей. Она дает нам взятку, чтобы мы улетели».

– По-моему… где-то здесь могут быть даже коды допуска.

– Насколько это далеко? – вопросил Гюин.

– Меньше двух световых лет, – энергично отозвалась Вайтес. – Всего-то в одном шаге.

В долгом напряженном молчании они ждали решения Гюина. Лицо Авраны Керн снова вернулось на часть экранов, гневно глядя на них, дергаясь, искажаясь, формируясь заново.

### 2.6 Столица

Переговоры с местными прошли достаточно хорошо – теперь, когда Порция и ее спутники доказали свое превосходство: облеченные властью аборигены выделили трем путешественникам самца в качестве проводника по землям, лежащим севернее. Он оказался чуть мельче того самца, который сопровождает Порцию, но характер у него совершенно иной: смелый на грани нахальства, по оценке Порции. У него есть имя: зовите его Фабианом. Порция хоть и знает, что самцы дают себе имена, но у нее крайне редко возникает нужда знать хоть одно, даже при той концентрации представителей этого пола, которую можно обнаружить в Большом Гнезде. Она делает предположение, что в небольшом семейном объединении, таком как здесь, самцы более самостоятельны и потому более умелы и более независимо мыслят. Тем не менее она находит его дерзость отталкивающей. У Бьянки он, похоже, таких чувств не вызывает, и на пути на север Порция ловит Фабиана за брачным танцем, робко предлагающим в дар свою сперму. Бьянка пока не продемонстрировала готовность принять его предложение, однако Порция подмечает, что ее спутница его не гонит.

У самой Порции позади несколько кладок: самки редко покидают Большое Гнездо, не продолжив свой род, – к тому же, по ее ощущениям, это поведение отвлекает их от главной задачи. С другой стороны, Бьянка вышла ради нее на бой и, возможно, считает игру с этим новым самцом своим вознаграждением. Порции остается только надеяться, что Бьянка сможет сдерживать свои желания. С точки зрения дипломатии было бы лучше, чтобы Фабиан не оказался убитым и сожранным в порыве страсти.

Им не нужно идти далеко в северном направлении, чтобы увидеть, что именно растет там, на краю территории, привлекшей внимание Большого Гнезда. Вскоре они уже перебираются через завалы из деревьев, на чьих стволах видны следы почернения, обгрызания и на удивление ровных разрезов: часто эти стволы старательно разделены на куски. Нередко вырыта и вся корневая система, чтобы нового роста не возникло. Лес находится под массированным нападением, его края обкусывают. Фабиан сообщает, что помнит время, когда деревьев было больше. Расчистка земли продолжается из года в год, и унаследованное Фабианом Понимание подсказывает, что сейчас она идет быстрее, чем во времена его матери.

За этим неровным краем другие деревья – чужеродные деревья – стоят раздельными группами. Они небольшие, приземистые и узловатые, с мясистыми листьями и стволами, бугрящимися от выростов. Увеличенное расстояние между рощицами служит для предотвращения пожаров: с этим способом пауки очень хорошо знакомы. На их планете содержание кислорода выше, чем на Земле, и вызванные молниями пожары – это постоянная угроза.

То, что они видят, – не природное образование. Это – масштабная плантация, и трудящиеся на ней работники хорошо видны. Куда бы Порция ни бросила взгляд, она видит все новых, а если посмотреть за квадраты рощиц, то можно различить кучу с крутыми склонами, явно верхнюю часть колонии владельцев плантации, основные помещения которой скрываются под землей. Облако дыма висит над ней словно ненастье.

Родичи Порции прекрасно знают, что они – не единственные хозяева этого мира. Хотя они не могут знать, как именно нановирус тысячелетиями изменял здесь жизнь, они разделяют эту планету с некими видами, которые воспринимаются ими как нечто большее, чем животные. Плевуны – представители нижней части спектра, едва отошедшие от состояния животной природы, однако если заглянуть в их маленькие слабовидящие глаза, становится видно, что это – существо разумное, а следовательно, опасное.

Западные океаны, на которые выходит Большое Гнездо Порции, – это территория ротоногих, с которыми ее народ поддерживает осторожные ритуализированные отношения. Их предки были свирепыми и изобретательными охотниками с беспрецедентно острым зрением и смертоносным естественным оружием. Они жили колониями, где бытовали контракты на жизненную территорию. Они также оказались благоприятной средой для вируса и развивались параллельно с народом Порции. Возможно, из-за водной среды обитания, а возможно, потому, что они по природе своей склонны дожидаться появления добычи, их общество, по меркам Порции, простое и примитивное, однако этим двум видам не из-за чего конкурировать, так что на литорали они порой обмениваются дарами – плоды земли за плоды моря.

Гораздо большую озабоченность вызывают муравьи.

Порция понимает природу муравьев. Рядом с Большим Гнездом имеются их колонии, и у нее есть как личный, так и генетически закодированный опыт, на который можно опираться. Согласно коллективному опыту Большого Гнезда колонии муравьев – непростые соседи. С ними надо обходиться решительно: если их не трогать, они обязательно станут расширяться в ущерб всем тем видам, которыми сами муравьи не интересуются, и в их число, естественно, войдет и вид, к которому принадлежит сама Порция. Они могут быть уничтожены – в ее унаследованных Пониманиях содержатся хроники подобных конфликтов, – но война даже с небольшой колонией затратна и невыгодна. В качестве альтернативы их можно размещать и ограничивать, тщательно манипулируя их решениями.

Порция знает, что муравьи не похожи ни на ее народ, ни на плевунов, ни на ротоногов с западных отмелей. Она знает, что с отдельными муравьями нельзя договариваться или общаться, им даже угрожать нельзя. Ее понимание неизбежно ограничено, но близко к истине. Каждый муравей сам по себе не мыслит. Он обладает сложным набором реакций, основанных на широком диапазоне стимулов, многие из которых представляют собой химические сообщения, созданные другими муравьями в ответ на какие-то еще события. Внутри колонии нет разума, но имеется такая иерархия взаимодействующих и взаимозависимых инстинктов, что Порции представляется, будто за действиями и реакциями колонии стоит некая сущность.

С муравьями нановирус одновременно потерпел поражение и добился успеха. В системе реактивного принятия решений вирус создал стратегию экспериментов и исследований, которая близка к строгим научным методам, однако она не привела к возникновению интеллекта, который бы опознали люди или пауки. Муравьиные колонии эволюционируют и приспосабливаются, организуют новые касты, исследуют и используют ресурсы, создают новые технологии, совершенствуют их и устанавливают между ними связи – и все это без вмешательства чего-то похожего на сознание. Здесь нет коллективного разума – есть только громадный и гибкий механизм биологической дифференциации, самосовершествующееся устройство, предназначенное для поддержания самого себя. Оно не понимает, как именно работает то, что оно делает, однако постоянно расширяет свой поведенческий репертуар и опирается на те найденные методом проб и ошибок пути, которые оказываются плодотворными.

Порция понимает все это довольно смутно, но она знает, как муравьи действуют, а как – нет. Она знает, что муравьи по отдельности не могут создавать новое, а вот колония каким-то странным образом способна принимать нечто похожее на обоснованное решение. Применение силы и вознаграждения, сужение доступных колонии вариантов таким образом, чтобы предпочтительным стал именно тот, который желателен паукам, могут привести к тому, что колония примет границы своей территории и свое место в мире – и даже станет полезным партнером. Колонии – идеальные сторонники теории игр: они будут сотрудничать в том случае, если этот образ действия менее затратен и более полезен, чем другие стратегии, такие как война с тотальным геноцидом.

Колонии, с которыми она уже знакома – рядом с Большим Гнездом, – конечно, раз в десять меньше той, которую она сейчас наблюдает. Фабиан объясняет, что когда-то здесь было несколько враждующих колоний, но одна стала доминирующей. Вместо того чтобы довести более слабых соседей до вымирания, главенствующая колония включила их в собственную стратегию выживания, позволив сохраниться, но сделав своими частями, используя пищу, которую они собирают, и технологии, которые они разработали. Это – первое сверхгосударство планеты.

У Порции и ее спутников идет короткий возбужденный разговор. Эта сверхколония достаточно далека от Большого Гнезда, чтобы в настоящий момент ему угрожать, однако пауки способны заглянуть вперед и увидеть, что само ее существование в этом месте угрожает будущему их народа. Необходимо найти решение – но, чтобы оставшиеся дома родичи Порции могли продумать подобный план, им понадобится вся информация, какую она только сможет им доставить.

Им придется продолжить свое путешествие по землям муравьев.

Фабиан на удивление полезен. Он сам заходил дальше этого места: на самом деле такие походы в обычае его семьи. Это опасно, но они выработали способы свести к минимуму риск возникновения тревоги, и, когда добычи бывает мало, кладовые муравьев становятся последним средством спасения.

Прибыл новый отряд муравьев: они явились за древесиной. Пауки отступают в лес и смотрят, как насекомые принимаются разделять уже поваленные стволы на куски подходящего размера, используя кислоту и силу своих челюстей. Порция быстро замечает нечто новое: касту, которой она никогда раньше не видела. Ветки меньшего размера отделяют и уносят с виду непримечательные рабочие особи, а вот стволами занимаются муравьи с длинными изогнутыми мандибулами с зазубренной внутренней поверхностью. Они захватывают ими окружность ствола и чуть сдвигают ротовые части относительно друг друга, все углубляя и углубляя бороздку, чтобы отделить кругляш. Однако эти мандибулы не появились из яйца вместе с самим муравьем. Они сверкают на солнце незнакомым Порции блеском: жесткие зазубренные насадки, на удивление быстро раскусывающие и распиливающие дерево на части.

Возглавляемые Фабианом пауки нападают на заготавливающий древесину отряд муравьев, быстро и умело загоняя в ловушку и убивая. Потом они их обезглавливают и расчленяют, добывая ароматические железы. Эти муравьи мельче Порции – от пятнадцати до тридцати сантиметров в длину, – а при схватке один на один пауки оказываются сильнее и быстрее и сражаются более умело. Им только необходимо избежать общей тревоги, чтобы против них не мобилизовали большие отряды.

Муравьи общаются главным образом с помощью феромонов: острое химическое чутье Порции ощущает их скопление в воздухе. Путешественники используют запах муравьев для того, чтобы замаскировать свой собственный, а отсеченные головы забирают с собой, закрепив на брюхе. В экстремальной ситуации они смогут отвлечь внимание с помощью этих зловещих марионеток, манипулируя мертвыми усиками своих жертв в имитации общения.

Они перемещаются быстро. Их жертв вскоре хватятся, но первоначально реакция будет направлена туда, где они недавно были, а не туда, где они сейчас. Их дорога идет поверху. Они перемещаются по верхним ветвям муравьиной плантации, а у очередной противопожарной полосы один из них перебегает участок земли с нитью, которая становится основой временного моста. Спрятав собственный запах, они двигаются над головами муравьев и вне зоны их внимания.

Фабиан демонстрирует, что наросты на стволах выращиваемых муравьями деревьев можно пробивать клыком, выпуская сладкую питательную жидкость, похожую вкусом на падь тлей, которую муравьи обожают. Эта сельскохозяйственная плантация – явно полезный секрет, так что Порция заносит увиденное в список наблюдений, чтобы включить в отчет по возвращении домой.

Пока же они двигаются по направлению к куче главной колонии, избегая муравьев там, где можно, и быстро убивая их, где нельзя. Каждая небольшая тревога будет вносить вклад в общую настороженность всего гнезда до тех пор, пока значительные группы насекомых не будут отправлены на поиск незваных гостей, чье присутствие будет определено неотвратимой внутренней логикой колонии.

Цель Порции – обследование центральной кучи колонии, которая обещает новые тайны. Днем над некоторыми ее участками воздух мерцает, а из невысоких труб поднимаются струи дыма. По ночам часть муравьиных входов тускло светится.

В темноте своего жилища муравьи разводят огонь в богатой кислородом атмосфере. Пламя зажигают с помощью экзотермической реакции веществ, вырабатываемых некоторыми кастами. Сложная система внутренних переходов использует перепады температур, разгоняя воздушные потоки: согревая, охлаждая и обогащая кислородом их гнезда. А еще муравьи применяют огонь для расчистки земли и в качестве оружия.

Мир Порции – базовая геология, существовавшая до терраформирования, – богат неглубокими залежами металлов, а муравьи закапываются в землю, строя свои жилища. В этой колонии многие века горения привели к производству древесного угля, а случайные плавки были систематизированы до создания инструментов. Слепой часовщик хорошо поработал.

Входить в муравейник Порция не осмеливается, и ее тянет уйти с уже собранной информацией. Однако любопытство гонит ее вперед. На самом верху кучи, под нависшей пеленой дыма, находится шпиль, который блестит на солнце так ярко, что притягивает взгляд. Как и все ее сородичи, ее тянет исследовать все новое. Этот отражающий свет маяк служит вершиной муравейника, и Порции хочется узнать, что это такое.

Порция находит для своего отряда разведчиков наблюдательный пункт на плантации, которая расположена у самого муравейника, и анализирует пути, по которым следуют цепочки рабочих муравьев. В мозге, который заставил сильно увеличиться нижнюю сторону ее тела, идут процессы, которые опознала бы ее крошечная предшественница: создается внутренняя карта мира, которая затем раскладывается так, чтобы найти оптимальный путь туда, куда ей нужно попасть.

«Я пойду одна, – инструктирует она Бьянку. – Если я не вернусь, ты должна будешь идти домой и доложить».

Бьянка понимает.

Порция спускается по нити с дерева, служившего ей наблюдательным пунктом, и пускается в путь по маршруту, который она так долго составляла. Муравьи следуют определенными тропами, которые их постоянное движение вытоптало до ровных гладких дорог, обеспечивающих самые удобные подходы. Порция прокладывает осторожный, аккуратный путь между этими магистралями. Она передвигается прерывисто – останавливаясь, дрожа, а потом скользя дальше, оценивая легкие порывы ветерка и следя, чтобы ее продвижение совпадало с ними, словно она сама просто очень большой кусок переносимого ветром мусора. Вибрация ее движений тонет в энтропии окружающей среды. Замаскировав свой запах, она может пробираться мимо почти слепых муравьев, словно невидимка.

Когда Порция добирается до самого муравейника, дорога становится более сложной и опасной. Ее тщательно составленный план претерпевает постоянные уточнения, и несколько раз ее чуть было не обнаруживают. Один раз она использует отделенную голову одной из своих жертв для мимолетного поддельного контакта, чтобы сбить с толку бродячего уборщика, который уделил ей слишком много внимания.

Ее осторожное продвижение заняло многие часы – и солнце зашло. Закат приводит к снижению муравьиной деятельности и облегчает ей путь: только теперь она добирается до вершины.

Там муравьи воздвигли невысокий шпиль, как уже было видно издали, а на нем оказывается нечто новое: светлый кристалл, который прозрачно поблескивает в лунном свете. Она понятия не имеет, для чего он нужен, и потому выжидает в надежде, что сами муравьи ей это покажут.

Когда луна начинает опускаться к горизонту, они так и делают. Внезапно на вершину муравейника выползает множество муравьев, так что Порции приходится быстро отступать – и не останавливаться, пока не найдется такое место, которое они не собираются занимать, а для этого приходится спуститься довольно далеко по склону. Насекомые создают ковер, сеть из своих тел, соприкасаясь усиками и лапками. Порция в недоумении.

Кажется, будто они чего-то ждут: по крайней мере, так она интерпретирует их поведение. Оно не типично для муравьев. Ее это тревожит.

А потом еще одно насекомое вылезает из небольшой дыры у основания шпиля и забирается на него. Один усик он направляет на кристалл, а второй – вниз, чтобы соприкоснуться с массой, собравшейся под ним. Большие круглые глаза Порции собирают по максимуму лунный свет и фокусируются на этом новом пришельце – этом маленьком непримечательном муравье. У него на усиках протез, как и у дровосеков, но, в отличие от них, это чашечка из того же материала (металла, но Порция этого не знает), так что этот муравей касается кристалла тоненькой, нежной волосинкой-проволочкой.

И на глазах у Порции муравьи начинают танцевать.

Она никогда ничего подобного не видела. По всему муравьиному ковру пробегает дрожь, источником которой, похоже, служит контакт между металлическим щупиком и кристаллом, откуда движение распространяется по собравшейся толпе. Муравьи находятся в постоянном волнообразном движении, и каждый передает соседям какое-то ритмическое послание, которым поглощено все собрание.

Порция наблюдает за этим в тихом недоумении.

Она не математик. Она не улавливает арифметические прогрессии, ряды и преобразования, которые воплощаются в волнах движения, пробегающих по муравьям (как не улавливают их и сами муравьи), однако она способна заметить, что тут есть некая закономерность: в том, что она видит, присутствует некий смысл.

Она старается интерпретировать увиденное на основе собственного опыта и того опыта, который унаследовала, но в истории ее мира не обнаруживается ничего похожего. Муравьи тоже это ощущают. Их постоянное исследование возможностей привело к этому единичному контакту с чем-то огромным и нематериальным, и колония перерабатывает получаемую информацию и пытается найти ей применение – все больше и больше мощностей биологической обработки данных уделяется этой задаче, все больше и больше муравьев дрожат в такт волнам далекого радиосигнала.

Сосредоточившись на попытке найти смысл и закономерность в развертывающейся перед ней сцене, Порция жадным взглядом выхватывает еще один элемент и задумывается: «Это важно?»

Народ Порции, подобно людям, склонен видеть закономерности – порой там, где их нет. В результате этого она быстро находит связь, сочтя временной фактор слишком явным, чтобы быть случайностью. Когда сборище муравьев распадается и поспешно уходит – без предупреждения и все разом, – в этот момент путешественник, та быстро движущаяся звезда, путь которой по небу она часто наблюдала, уходит за горизонт.

Тут она составляет план – быстро и без раздумий. Она заинтригована, а ее раса стремится исследовать все новое, точно также, как и муравьи, хотя и совершенно иными способами.

Как только большинство муравьев ушли, она осторожно приближается к шпилю, стараясь не включить какой-нибудь сигнал тревоги. Подняв педипальпы, она позволяет ветерку колыхать ими, оценивая его силу и направление и подстраивая под него свои движения.

Она поднимается осторожно, пядь за пядью, пока не оказывается перед кристаллом. Он не кажется особо большим – по крайней мере, для нее.

Она начинает ткать сложную шелковую упаковку, придерживая ее задними лапами. Она остро ощущает, что находится в самом центре огромной колонии. Ошибка на этом этапе станет фатальной.

Она почти опоздала. Ее присутствие – за счет вибрации, создаваемой ее работой, – обнаружено. Из дырки у основания шпиля внезапно выскакивает тот мелкий муравей, который возглавлял сборище, и прикасается к одной из ее лап обнаженным усиком.

Он тут же сигналит тревогу: выделяет вещество, полное возмущения и ярости от присутствия чужака, вторгшегося сюда. Распространяемый запах ловят стражи туннелей и другие касты, остававшиеся вблизи поверхности. Сообщение идет дальше и усиливается.

Порция падает на оказавшегося под ней муравья и убивает одним укусом, отделяя его голову, как и у остальных, – хоть и знает, что здесь блефовать не получится. Вместо этого она снова влезает на шпиль, стараясь оказаться как можно выше, и срывает с него кристалл.

Она закрепляет оба трофея паутиной под брюхом, пока муравьи выбираются на поверхность муравейника. Она видит множество особей с инструментами и модификациями, но у нее внезапно пропало желание их исследовать.

Она прыгает. Свободный прыжок со шпиля привел бы ее прямо к муравьям, где ее жестоко зафиксировали бы, искусали и разодрали на части заживо. Однако в высшей точке прыжка ее задние лапы выбрасывают тщательно упакованную ткань, которая расправляется между ними тонким полотном, ловя тот ветер, который Порция недавно тщательно оценивала.

Ветер не относит ее прямо к Бьянке и остальным, но этим она управлять не в состоянии. В этот момент ей важно только вырваться, спланировав над головами разъяренных насекомых, которые вздымают свои заключенные в металл мандибулы и пытаются понять, куда она делась.

Потомки будут рассказывать историю о том, как Порция вошла в муравьиный храм и выкрала глаз их бога.

### 2.7 Исход

Гюин не спешил принять решение, пока «Гильгамеш» следовал по своему длинному изогнутому пути вокруг одинокого островка жизни в громадной пустыне космоса. Траектория постоянно балансировала между центробежной силой, готовой отшвырнуть его прочь, и гравитацией, стремящейся его притянуть.

Лицо доктора Авраны Керн – кем бы или чем бы она на самом деле ни была – мельтешило и расплывалось на их экранах, то нечеловеческое в своем стоическом терпении, то искажаемое безымянными непроизвольными эмоциями: безумная богиня зеленой планеты.

Зная, что Керн их слушает и отключить ее невозможно, Гюин не мог посовещаться с экипажем, но Холстену казалось, что он все равно не стал бы никого слушать: он – командир и ответственность лежит на нем одном.

И, конечно, ответ мог быть только один, как бы мучительно Гюин ни размышлял над проблемой. Даже если бы Сторожевое обиталище не обладало оружием, способным уничтожить «Гильгамеш», все системы корабля-ковчега оказались в распоряжении Керн. Шлюзы, реактор и все то множество устройств, с помощью которых они рассчитывали уберечь этот пузырек жизни от когтей пустоты, – Керн могла отключить все.

– Мы улетим, – наконец согласился Гюин, и Холстену подумалось, что не он один почувствовал облегчение, услышав эти слова. – Спасибо за вашу помощь, доктор Аврана Керн. Мы разыщем эти другие системы и попытаемся устроиться там. Мы оставим эту планету на вашем попечении.

Лицо Керн на экранах пришло в движение, хотя по-прежнему изменялось почти хаотически и совершенно независимо от слов.

– Ну еще бы. Забирайте отсюда свою бочку с обезьянами.

Лейн пробормотала на ухо Холстену:

– Что это за штука насчет обезьян?

Холстену и самому хотелось это понять.

– Обезьяны – это вид животных. У нас есть материалы относительно них: в Империи их использовали для научных экспериментов. Они выглядели немного похоже на людей. Вот, у меня есть изображения…

– «Гильгамеш» рассчитал курс, – объявила Вайтес.

Гюин посмотрел его.

– Пересчитай. Я хочу, чтобы мы прошли мимо вот этой планеты, газового гиганта.

– Пролет по касательной нам ничего полезного не даст…

– Выполняй, – рыкнул капитан. – Вот тут… выведи мне орбиту.

Вайтес чопорно поджала губы.

– Не вижу смысла в орбите…

– Просто сделай, – приказал Гюин, прожигая взглядом одно из изображений Керн, словно ожидая, что оно бросит ему вызов.

Они ощутили изменение сил: термоядерный реактор «Гильгамеша» снова подал тягу на двигатели, готовясь вывести громадную массу корабля-ковчега с комфортабельной орбиты, снова направив в открытый космос.

Без всякого предупреждения лицо Керн исчезло с экранов, и Лейн поспешно провела проверку всех систем, не обнаружив там ни следа незваной гостьи.

– Что, конечно, никакая не гарантия, – добавила она. – Нас могли нашпиговать шпионскими программами и запасными лазейками и еще неизвестно чем.

Она не стала добавлять: «Керн могла запрограммировать нам взрыв где-нибудь в дальнем космосе», что, по мнению Холстена, было очень великодушно с ее стороны. Он читал эту мысль у всех на лицах, однако у них не было никаких рычагов, никакого выбора. Только надежда.

«Все будущее человечества доверили надежде», – подумалось ему. Но, с другой стороны, разве сам проект с кораблями-ковчегами не был тем же самым?

– Мейсон, расскажи нам про обезьян, – предложила Лейн.

Он пожал плечами:

– Это только домыслы, но эта штука говорила о «программе возвышения». Возвышение животных, говорится в давних историях.

– Как можно возвысить обезьяну? – Лейн рассматривала архивные изображения. – Забавные тварюшки, правда?

– Сигнал планете и математика, – задумалась вслух Вайтес. – Они ожидают, что обезьяны ответят?

Ответа ни у кого не было.

– Ты рассчитала нам курс? – спросил Гюин.

– Естественно, – тут же отозвалась Вайтес.

– Прекрасно. Итак, вся вселенная наша, за исключением единственной планеты, на которой стоило бы жить, – заявил капитан. – Так что мы не будем ставить все на то, что окажется на том новом проекте, куда нас направили. Это было бы глупо: там может быть такая же враждебность, как и здесь. А может, и хуже. Я хочу, чтобы у нас – чтобы у человечества – остался здесь плацдарм, на всякий случай.

– Плацдарм – где? – вопросил Холстен. – Ты же сам сказал, что это – единственная планета…

– Здесь.

Гюин вывел изображение одной из других планет системы: полосатого раздувшегося газового гиганта, похожего на одну из внешних планет Земной системы, а потом переключился на ее бледный голубоватый спутник.

– Империя заселила несколько спутников в Земной системе. У нас есть автоматизированные базовые установки, которые могут выгрызть там дом для нас: энергия, тепло, гидропоника – необходимый минимум для выживания.

– И ты предлагаешь это в качестве будущего для всего человечества? – бесстрастно осведомилась Вайтес.

– Единственного будущего – нет. Но как один из вариантов, да, – сообщил им всем Гюин. – Сначала мы полетим проверить, продала ли нам эта Керн нечто стоящее: в конце концов, что бы там ни было, оно никуда не денется. Но мы не станем полагаться исключительно на это. Мы оставим позади действующую колонию – на всякий случай. Техники: базовый модуль должен быть готов к моменту нашего прилета.

– Гм, да… – Лейн уже вела расчеты, проверяя, что датчики «Гильгамеша» могут сказать относительно этого спутника. – Вижу замерзший кислород, замерзшую воду, даже приливный нагрев за счет притяжения газового гиганта, но… это все равно далеко не уютно. Автоматизированным системам понадобится много времени… десятки лет… чтобы все устроить так, чтобы кого-то там можно было оставить.

– Знаю. Составь расписание научникам и техникам, чтобы их регулярно будили для проверки хода работ. Разбуди меня, когда они будут близки к завершению. – Услышав общий стон, Гюин одарил всех гневным взглядом. – Что? Да, все снова идут по камерам. Естественно. А вы что думали? Единственное отличие в том, что у нас будет еще одна побудка перед уходом из системы. Мы максимально повысим наши шансы как вида. Мы закрепимся здесь.

Он смотрел на экраны, где все еще виден был удаляющийся зеленый диск Мира Керн. Не высказанное вслух намерение вернуться ясно читалось на его лице и в голосе.

Тем временем Вайтес вела собственную проверку моделей.

– Капитан, я понимаю ваши цели, но автоматизированные системы базы прошли ограниченную проверку, а среда, в которой они будут развернуты, представляется чрезвычайно…

– У Старой Империи были колонии, – заявил Гюин.

«Которые погибли, – подумал Холстен. – Все погибли».

Конечно, они погибли в ходе войны, но в первую очередь они погибли потому, что не были стабильными и самодостаточными, так что стоило прервать нормальное функционирование цивилизации – и они не смогли спасти себя сами.

«Меня там жить не заставите, если у меня будет выбор».

– Все осуществимо, – доложила Лейн. – Базовый модуль готов к запуску. Дайте достаточно времени – и кто знает, чего мы там только не сварганим? Настоящий дворец, наверное. С горячим и холодным метаном в каждой комнате.

– Заткнись и работай, – одернул ее Гюин. – Остальные готовятся к погружению в стазис.

– Но сначала, – прервал его Карст, – кто хочет посмотреть на обезьяну?

Все недоуменно уставились на него, а он ухмыльнулся:

– Я же продолжаю получать сигнал от последнего дрона, не забыли? Так что давайте оглядимся.

– А это точно не опасно? – подал голос Холстен, но Карст уже переправлял им на экраны картинки.

Дрон двигался над сплошным лесным пологом – невероятным растительным богатством, в котором им отказали.

А потом точка зрения стала опускаться: Карст направил дрона вниз, штопором ввинчивая в просвет между деревьями, аккуратно проводя по лабиринту ветвей. Открывшийся перед ними мир потрясал: сводчатый лесной собор, затененный сплетающимися наверху ветвями, – словно зеленое небо, поддерживаемое колоннами древесных стволов. Дрон скользил по этому громадному, похожему на пещеру пространству на равном удалении от почвы и крон.

Лица экипажа «Гильгамеша» отражали зависть и горечь от созерцания этого запретного наследия, рая, созданного не для человека.

– Что это впереди? – спросила Лейн.

– Ничего не определяется. Просто визуальный глюк, – ответил Карст, а потом вдруг картинка быстро качнулась и беспорядочно закружилась на месте в бесполезной инерции.

Карст выругался и стремительно заработал пальцами, пытаясь отправить новые инструкции, но дрон словно зацепился за что-то невидимое… или почти невидимое. На дергающейся и вращающейся картинке Холстен видел только какие-то отблески в воздухе.

Все произошло очень быстро. Только что они смотрели на пустое пространство впереди, куда дрона решительно не допускали, а в следующий момент экран заслонила громадная, похожая на руку тень. Они на мгновение увидели множество широко расставленных щетинистых лап, а потом два клыка, похожие на изогнутые крючья, яростно устремились к камере, стремительно и свирепо. После второго удара картинка погасла, сменившись помехами.

Долгое время никто ничего не говорил. Некоторые, в том числе и Холстен, просто уставились на мертвые экраны. Вайтес застыла неподвижно, и только в уголке рта отчаянно билась жилка. Лейн прокручивала последние секунды изображения, анализируя их.

– Исходя из размеров дрона и установки камеры эта штука была длиной около метра, – потрясенно проговорила она наконец.

– Это никакая не гребаная обезьяна! – буркнул Карст.

Позади самого «Гильгамеша» зеленый мир и вращающийся вокруг него страж исчезали, оставляя экипаж корабля-ковчега со смешанными чувствами… в лучшем случае.

## 3. Война

### 3.1 Бесцеремонное пробуждение

Его выкинуло в сознание в тесной стазисной камере с мыслью: «Разве я уже так не делал?» Вопрос встал перед ним задолго до того, как он вспомнил собственное имя. «Холстен Мейсон. Звучит знакомо».

Понимание приходило фрагментами, словно он отмечал галочками список проверки.

«…с Лейн…

…зеленая планета…

…Имперский С…

…Желаю ли я говорить с Элизой?..

…доктор Аврана Керн…

…колония на спутнике…

Колония на спутнике!»

И он окончательно пришел в себя в полной уверенности, что его собираются отправить в колонию, в эту замерзшую пустыню с превратившейся в твердое вещество атмосферой, которую Фрай Гюин назначил первой попыткой человечества создать новый дом. Гюин никогда Холстена не любил. Он больше Гюину не нужен. Его будят, чтобы отправить в колонию.

«Нет…»

Зачем было его будить до отправки? Какой вклад он сможет внести в основание лунной колонии? Его уже туда доставили, бесчувственного, прямо в камере! Он пробуждается внутри тесной скорлупки базы, чтобы присматривать за цистернами с миокультурой вечно, и вечно, и вечно.

Ему не удалось справиться с убежденностью, что с ним это уже проделали, и он попытался метаться и лягаться в тесноте стазис-камеры, оглушая себя собственными криками, ударяя по прохладному пластику плечами и коленями, потому что руки поднять он не мог.

– Не хочу туда! – орал он, даже зная, что он уже там. – Вы меня не сможете заставить!

Хотя еще как смогут.

Крышка неожиданно открылась – была сорвана, как только прошла разгерметизация, – и он резко сел, чуть не вывалившись из камеры и полетев на пол лицом вниз. Чьи-то руки его поймали, и секунду он просто осматривался, не понимая, где находится.

«Нет-нет-нет, все в порядке. Это – спальня основной команды. Я все еще на «Гильгамеше». Я не на луне. Меня не отправили…»

Поймавшие его руки довольно резко поставили его на ноги, а когда у него подогнулись колени, кто-то его схватил и встряхнул, впечатав спиной в камеру, так что крышка захлопнулась, прикусив складку стазисной пижамы.

Кто-то на него кричал. Кто-то криком требовал, чтобы он заткнулся. Только тут он понял, что вопит, повторяя снова и снова одно: что не хочет лететь и они его не заставят.

Словно опровергая это, тот, кто был с ним так бесцеремонен, отвесил ему пощечину – и он услышал, как крик прерывается на недоуменном всхлипе, с которым он не успел справиться.

Примерно в этот момент Холстен заметил, что в помещении находятся четыре человека и что он ни одного из них не знает. Трое мужчин и женщина: незнакомые, совершенно не знакомые. На них были корабельные костюмы, но они не входили в основной экипаж. Или если входили, то Гюин не разбудил их при подлете к зеленой планете.

Холстен тупо моргал, уставившись на них. Мужчина, который его держал, был высокий, худощавый и крупнокостный, на вид одного с Холстеном возраста, с небольшими шрамами вокруг глаз, говорившими о недавней хирургической коррекции (недавняя при этом означала несколько тысяч лет назад, перед тем как его усыпили).

Взгляд классициста скользнул по остальным: моложавая, крепко сложенная женщина; низенький худой мужчина с узким лицом, одна половина которого усохла, возможно, в результате побочного эффекта стазиса; коренастый мужчина с тяжелым подбородком, стоявший у люка и постоянно выглядывавший наружу. Он держал огнестрел.

Держал ОГНЕСТРЕЛ.

Холстен воззрился на оружие – какой-то пистолет. Ему все еще трудно было интерпретировать то, что он видит. Он не мог придумать ни одной причины, по которой в этой сцене должен был присутствовать пистолет. Конечно, огнестрельное оружие входило в груз «Гильгамеша». Он знал, что среди всего того, что корабль-ковчег забрал с Земли, огнестрельное оружие определенно присутствовало. С другой стороны, его, конечно же, не должны были носить на борту корабля, полного уязвимых систем и окруженного смертоносным вакуумом.

Если только пистолет здесь нужен для того, чтобы заставить его лететь на спутниковую колонию… но для этого вряд ли потребовался бы пистолет. Карст или пара его безопасников вполне справились бы, при этом гораздо меньше рискуя повредить на борту «Гильгамеша» нечто жизненно важное. Более жизненно важное, чем Холстен Мейсон.

Он попытался сформулировать какой-нибудь разумный вопрос, но смог лишь промямлить что-то неопределенное.

– Слышали? – обратился к остальным высокий подтянутый мужчина. – Он не хочет лететь. Как вам это, а?

– Скоулз, шевелись! – прошипел мужчина у двери – тот, что с пистолетом.

Взгляд Холстена то и дело останавливался на оружии.

В следующее мгновение Скоулз и женщина подхватили его с двух сторон и неловко пропихнули в люк. Стрелок шел впереди, наставив пистолет на коридор. Холстен успел бросить взгляд за дверь, пока криволицый ее закрывал, и увидел, что индикаторы статуса остальных камер основной команды показывали, что они пусты. Он оказался единственным, кому дали спать дальше.

– Объясните, что происходит! – потребовал он, хоть прозвучало это почти нечленораздельно.

– Ты нам нужен… – начала было женщина.

– Заткнись! – рявкнул Скоулз, и она замолчала.

Холстену казалось, что он уже мог бы ковылять самостоятельно, но его тащили так быстро, что он не успевал даже опереться на ноги. Спустя секунду сзади, откуда они шли, раздался какой-то громкий шум – словно кто-то уронил что-то тяжелое. Только когда стрелок повернулся и начал ответный огонь, Холстен понял, что это был звук выстрелов. Выстрелы пистолета были негромко-резкими, на удивление не впечатляющими – как у большого пса с тихим лаем. Ответные звуки оказались громовыми ударами, сотрясавшими воздух и больно рвавшими Холстену барабанные перепонки, словно в соседней комнате дали волю гневу Господню. Он опознал деструкторы: оружие для сдерживания толпы, действующее за счет детонации больших объемов воздуха. Теоретически не смертельные и определенно менее опасные для корабля.

– Кто в нас стреляет? – выдавил он, и на этот раз слова получились достаточно четкими.

– Твои друзья, – бросил ему Скоулз, что могло считаться одним из самых неутешительных ответов в мире, в данных обстоятельствах: у Холстена одновременно возникла уверенность в том, что его теперешние спутники другом его не считают и что его друзья – кто бы они ни были – как минимум не особо боятся ему навредить.

– Корабль… с кораблем что-то случилось? – вопросил он и только по собственному тону понял, насколько ему должно быть страшно.

Казалось, эмоции кипят где-то далеко в его сознании, отделенные от разума медленно тающей стеной стазис-камеры.

– Заткнись, или тебе будет больно, – сообщил ему Скоулз тоном, говорившим, что он будет причинять боль с наслаждением.

Холстен замолк.

Мужчина с усохшим лицом тащился следом за ними – а потом вдруг оказался на полу. Холстен подумал, что мужчина споткнулся, и даже непроизвольно дернулся ему помочь, но его поволокли дальше. Однако криволицый не поднимался, а стрелок наклонился к его трупу, вытащил у мертвеца из-за пояса второй пистолет – а потом направил оружие на противников, которых Холстен даже не видел.

Выстрел. Никаких деструкторов для криволицего. Кто-то по другую сторону (якобы из друзей Холстена) потерял терпение, благоразумие или жалость.

Мимо на помощь стрелку прошли еще двое – мужчина и женщина, вооруженные, – и выстрелы сзади резко участились. Однако судя по замедлившимся шагам Скоулза, тот считал, что оказался в безопасности. Означало ли это большую безопасность для самого Холстена, оставалось животрепещущим вопросом. У него на языке во множестве крутились протесты, вопросы, мольбы и даже угрозы, однако он их проглотил.

Его протащили мимо еще полудюжины вооруженных людей: все с оружием и в корабельных костюмах – а потом пропихнули в какой-то люк, бесцеремонно заставив растянуться на полу небольшого системного пункта, который представлял собой просто узкое пространство между двумя пультами и одним экраном, занимавшим почти всю заднюю стену.

Там оказался еще один стрелок, отреагировавший на внезапное появление Холстена так резко, что чуть было его не пристрелил. Тут же обнаружилась еще одна пленница, сидевшая спиной к одному из пультов со связанными за спиной руками. Пленницей оказалась Иза Лейн, старший бортинженер.

Его плюхнули рядом с ней, точно также скрепив ему руки. Казалось, Скоулза он больше не интересовал: он отошел для тихого, но жаркого спора с кем-то из остальных – до Холстена долетали только обрывочные слова. Он опять услышал выстрелы.

Женщина и стрелок, которые его привели, задержались в комнате, так что там места почти не осталось. Воздух был душным и спертым, сильно провонял потом и немного – мочой.

Холстен вдруг поймал себя на мысли о том, не приснилось ли ему все, что он помнит с момента отлета с Земли: возможно, из-за какого-то дефекта стазис-камеры его захватила некая мания величия, галлюцинация, в которой он, классицист, вдруг стал считаться нужной и полезной единицей команды.

Он покосился на Лейн: та смотрела на него очень уныло. Он потрясенно заметил, что на ее лице появились незнакомые ему морщинки, а волосы отросли, перестав быть просто щетиной. «Она… она меня догоняет! Я все еще самый старый человек во вселенной? Может, уже нет».

Он уставился на их охранников, которые обращали больше внимания на то, что говорит Скоулз за дверью, чем на своих пленников. Еле слышно он спросил:

– Что происходит? Кто эти маньяки?

Взгляд Лейн был безрадостным:

– Колонисты.

Он задумался над этим единственным словом, открывшим дверь в спрятанное прошлое, где кто-то – скорее всего, Гюин – крупно облажался.

– Чего им нужно?

– Не быть колонистами.

– Ну да, это можно было угадать, но… у них оружие.

Ее черты могли сложиться в презрительную мину: говорить об очевидном, когда на счету может быть каждое слово, – но она только пожала плечами.

– Они забрались в оружейную до ее отправки. Вот тебе и гребаная безопасность Карста!

– Они хотят захватить корабль?

– Если понадобится.

Он предположил, что Карст со своими безопасниками стараются оправдаться, пытаясь это предотвратить, так что дело дошло до перестрелок в хрупких коридорах корабля. Он понятия не имел о том, сколько человек во всем этом участвуют. Спутниковая колония вместила бы как минимум несколько сотен колонистов – возможно, с еще каким-то количеством, которые остались бы там в стазисе. Неужели сейчас по «Гильгамешу» носится полтысячи бунтовщиков? А сколько людей у Карста? Может, он будит команду второго эшелона, чтобы сделать из них пехотинцев, впихнув в их холодные руки пистолеты?

– Что случилось? – вопросил он, адресуясь скорее ко вселенной, чем к кому-то конкретному.

– Спасибо за вопрос. – Скоулз протолкался в комнату, отпихнув стрелка, чтобы поместиться. – Что ты там говорил, когда мы вытащили тебя из кроватки? «Не хочу лететь», да? Ну, добро пожаловать в клуб. Здесь никто не подписывался на то, чтобы в итоге замерзнуть в какой-то норе на луне без атмосферы.

Холстен секунду смотрел на худощавого мужчину, отмечая сжатые в кулаки руки, непроизвольное подергивание кожи у глаз и рта: похоже, это было признаком применения какого-то средства, которое не дает человеку заснуть – неизвестно, сколько уже времени. Сам Скоулз не был вооружен, но это был опасный, неуравновешенный человек, загнанный в тупик.

– Э… сэр, – заговорил Холстен как можно спокойнее, – вы, вероятно, в курсе того, что я – Холстен Мейсон, классицист. Не знаю, действительно ли вам понадобился я, или вы просто хотели взять хоть кого-то как… как заложника, или… Я, право, толком не знаю, что здесь происходит. Но если есть что-то… какой-то способ…

– Выйти из этого с целой шкурой? – вставил Скоулз.

– Ну да…

– Не от меня зависит, – ответил мужчина равнодушно и, похоже, собрался уже отвернуться, но потом замер и посмотрел на Холстена словно свежим взглядом. – Ладно. Когда ты в прошлый раз не спал, все было иначе. Но поверь мне: ты и правда кое-что знаешь – кое-что важное. И я понимаю, что ты не виноват, старик, но тут вопрос жизни и смерти для сотен человек. Нравится тебе это или нет, но ты попал.

«Не нравится», – мрачно подумал Холстен, но что он мог сказать?

– Свяжись с рубкой, – приказал Скоулз, и женщина повернулась к одному из пультов, навалившись на Холстена, чтобы ввести команды.

Спустя небольшую паузу на экране возникло хмурое лицо Гюина, прожигавшего взглядом всех и каждого. Он тоже показался Холстену постаревшим – и еще менее человеколюбивым, чем раньше.

– Надо понимать, вы оружие складывать не собираетесь, – рыкнул капитан «Гильгамеша».

– Правильно понимаешь, – ровным голосом отозвался Скоулз. – Однако здесь есть один твой приятель. Может, захочешь возобновить знакомство?

Для вящей убедительности он пихнул Холстена в затылок.

Гюин остался бесстрастным, только чуть сузив глаза.

– И что из того?

Непонятно было, узнал ли он вообще Холстена.

– Я знаю, что он тебе нужен. Знаю, куда вы собрались отчалить, высадив нас всех на ту пустошь, – сообщил ему Скоулз. – Знаю, что тебе нужен будет твой хваленый классицист, когда вы найдете всю ту старую технику, на которую ты так рассчитываешь. И не трудись смотреть грузовые манифесты, – это было сказано с ядовитой нарочитостью человека, который до недавнего момента был всего лишь частью упомянутого груза, – потому вот она, Нессель, идет под номером вторым. Не такой специалист, как ваш старик, но знает больше всех остальных. – Он хлопнул по плечу женщину рядом с собой. – Так что давай договариваться, Гюин. Иначе твоему классицисту и твоему старшему бортинженеру надеяться будет не на что.

Гюин обвел их – их всех – невыразительным взглядом.

– Подчиненные бортинженера Лейн вполне способны замещать ее в ее отсутствие, – сообщил он, словно речь шла о какой-то кратковременной инфекции. – Что до второго, то у нас уже есть коды для активации имперских установок. Научный отдел с этим справится. Я не веду переговоров с теми, кто не признает моей власти.

Его лицо исчезло, но Скоулз еще долго смотрел на пустой экран, сжав руки в кулаки.

### 3.2 Огонь и меч

На этой зеленой планете сменялись поколения – в надежде, в открытиях, в страхе, в неудачах. Давно предвиденное будущее вот-вот станет настоящим.

Еще одна Порция из Большого Гнезда у Западного океана – но на этот раз воительница, по меркам своего народа.

Сейчас вокруг нее не Большое Гнездо, а другая столица пауков: та, которую она зовет Семь Деревьев. Порция находится здесь в качестве наблюдателя – и для оказания возможной помощи. Вокруг нее кипит лихорадочная деятельность: обитатели бегают, прыгают и спускаются по нитям по своим срочным делам, а она наблюдает за ними: ее россыпь глаз улавливает хаос, царящий повсюду, – и сравнивает предстающую картину с растревоженным муравейником. Она способна с горечью думать, что обстоятельства заставили ее народ скатиться до уровня их врагов.

Она чувствует страх, нарастающее беспокойство, которые заставляют ее топать ногами и дергать педипальпами. Ее народ больше приспособлен к нападению, а не к обороне, но в данном конфликте им не удалось удержать инициативу. Ей придется импровизировать. На дальнейшее планов нет.

Она может погибнуть: ее глаза заглядывают в эту пропасть и питают ее страхом уничтожения, прекращения существования, этот страх, наверное, наследует все живое.

Посыльные и наблюдатели, рассаженные высоко на деревьях – так высоко, куда только доходят тканые уровни Семи Деревьев, – передают сигналы. Сигналят они регулярно. Сигнал представляет собой обратный отсчет: сколько осталось времени до прихода врага. Коммуникационные нити, растянутые между деревьями, и множество тканых жилищ гудят от речей, словно население взъярилось на неизбежность своего уничтожения.

Ни смерть Порции, ни разрушение Семи Деревьев не неизбежны. У города есть свои защитники, ибо в это время, в этот век, каждое поселение пауков имеет профессиональных воинов, которые все время готовятся исключительно к сражениям, и Порция находится здесь с дюжиной воинов из Большого Гнезда, чтобы поддержать своих родичей. На них доспехи из дерева и шелка, они вооружены пращами. Они – миниатюрные рыцари своего мира, встающие на пути врага, который превосходит их численностью в сотни раз.

Порция понимает, что ей надо успокоиться, но поднявшееся в ней возбуждение подавить не удается. Ей необходима какая-то внешняя поддержка.

Она находит ее в верхней точке центрального дерева-гнезда. Здесь располагается просторный шатер из шелка, стенки которого выплетены геометрическими узорами: пересекающиеся нити протягивались в соответствии с четким планом. Там уже находятся несколько ее сородичей, пришедших искать успокоение в мистическом – в уверенности, что в этом мире есть нечто большее, чем способны уловить их чувства, что существует большее Понимание. Что даже когда все потеряно, не все будет потеряно.

Порция присаживается рядом с ними и начинает ткать, создавая узлы на нити, которые превращают числа в язык, в священный текст, который пишется заново всякий раз, когда кто-то из ее народа преклоняет колени в медитации, а потом пожирается при вставании. Она родилась с этим Пониманием, но также научилась ему заново, придя в Храм в раннем детстве – также, как пришла сюда сегодня. Врожденное, записанное вирусом Понимание этих математических преобразований, которое она унаследовала, не вдохновляло ее так же, как когда ее вели по этим последовательностям ее учителя, медленно приближая к потрясенному пониманию, что эти якобы произвольные цепочки чисел описывают нечто такое, что выше простого изобретения, – самоочевидную и внутренне непротиворечивую вселенскую истину.

Конечно, в Большом Гнезде, у нее дома, находится кристалл, вещающий эти истины в своей собственной невыразимой манере: такие же есть в большинстве самых крупных гнезд, и паломники из меньших поселений часто преодолевают немалые расстояния, чтобы их увидеть. Ей случалось наблюдать, как принесшая обет жрица прикасается к кристаллу своим металлическим щупом, ощущая пульсацию послания с небес, вытанцовывая небесную арифметику для прихожан. В такие моменты, как известно Порции, сам Посланник пребывает в небе над ними, совершая свой непрерывный путь, как ночью, видимым, так и скрытым ярким дневным светом.

Здесь, в Семи Деревьях, кристалла нет, но просто повторить это послание в его удивительной, но внутренне непротиворечивой сложности, выпрясть, поглотить и снова выпрясть – это успокаивающий ритуал, который умиротворяет разум Порции и позволяет ей хладнокровно встретить то, что скоро неизбежно случится.

Ее народ разгадал математические задачи, поставленные вращающимся на орбите спутником – Посланником, как они его называют, – выучивая доказательства сначала простым повторением, а потом с подлинным пониманием, в качестве гражданского и религиозного долга. Вторжение этого сигнала привлекло внимание почти всех представителей ее вида за очень короткое время – из-за их врожденной любознательности. Здесь нечто явно пришедшее извне, и это их завораживает, говорит им, что в мире есть нечто большее, чем они способны постичь, – и это ведет их мышление в новых направлениях. Красота математики обещает полную чудес вселенную – если только они смогут дотянуться своими мыслями чуть дальше: этот скачок они почти – но не совсем – способны совершить.

Порция ткет, распускает и снова ткет, прогоняя снедающий ее трепет, замещая его неоспоримой уверенностью в том, что в мире есть нечто большее. Что бы ни происходило сегодня – даже если ей суждено пасть под облеченными железом челюстями врагов, – жизнь имеет еще одно измерение помимо того, что она способна воспринимать и планировать, и потому… как знать?

А когда наступает время, она выползает из храма и идет вооружаться.

Поселения народа Порции бывают очень разными, но, на взгляд человека, они показались бы неопрятными или даже кошмарными. Сейчас Семь Деревьев охватывает гораздо больше первоначальных семи: это целая роща стволов, соединенных сотнями нитей. Каждая нить входит в общий план и имеет свое предназначение – как часть конструкции, дорога или средство связи. Вибрационный язык пауков хорошо передается по шелковым нитям на достаточно большие расстояния, и они разработали узлы со сжатыми катушками, которые усиливают сигнал, так что в тихую погоду речь может передаваться на многие километры, разделяющие поселения. Жилища ее народа – это тканые шатры, которым растяжками придаются самые разные формы, подходящие для представителей вида, чья жизнь проходит в трех измерениях и которые вполне могут подвесить себя к вертикальной поверхности, а не только стоять на горизонтальной. Места собраний – это обширные паутины, по которым слова выступающего могут транслироваться толпе слушающих с помощью танца нитей. В центре на высоте находится резервуар – широко раскинутая водонепроницаемая сеть, которая ловит дождь и стоки с большой площади вокруг Семи Деревьев, причем вода к ним приходит по желобам и трубам от множества небольших водосборников.

Вокруг Семи Деревьев лес расчищен полуодомашненными местными муравьями. Раньше это была противопожарная просека. Скоро это станет местом бойни.

Порция ползком и прыжками проходит через Семь Деревьев и видит, что наблюдатели сигнализируют о первом контакте с неприятелем: автоматизированные оборонительные устройства сработали. Вокруг полным ходом идет эвакуация: те пауки, кто не относится к профессиональным воителям, собирают все, что можно – припасы и то немногочисленное имущество, которое нельзя просто сделать заново, – и уходят из Семи Деревьев. У некоторых к брюху приклеены яйцекладки. За многих цепляются паучата. Совсем юные малыши, которым не хватит соображения на ком-то поехать, скорее всего, погибнут.

Порция быстро поднимается на одну из высоких сторожевых башен и смотрит в сторону леса. Оттуда на Семь Деревьев движется армия из сотен тысяч муравьев. Это – самостоятельная часть той огромной муравьиной колонии, которую когда-то разведывала ее давняя предшественница – композитная форма жизни, которая день за днем покоряет эту область планеты.

Ближний лес усеян ловушками. Там паутины, чтобы ловить неосторожных муравьев. Там тугие растяжки между землей и кронами, которые прилипнут к проходящему насекомому, а потом оторвутся и зашвырнут неосторожную тварь вверх, подвесив на тонкой ветке. Там есть капканы и ловчие ямы – но всего этого будет недостаточно. Надвигающаяся колония справится с этими опасностями так же, как справляется со всеми опасностями: пожертвовав достаточной своей частью, чтобы их уничтожить, причем основной напор атакующих почти не уменьшится. Колонну муравьев возглавляет особая каста расходуемых муравьев, специально для того, чтобы самоубийственно обезвредить эти оборонительные меры.

Среди деревьев возникает движение. Вглядевшись, Порция видит, как выжившие муравьи-разведчики хлынули вперед беспорядочной массой, повинуясь своему программированию. В пространстве между ними и Семью Деревьями ловушек мало, но их ждут другие трудности. Местные муравьи моментально набрасываются на них, отважно выступая вперед, чтобы кусать и жалить, так что в считаных шагах от линии леса землю усеивают кучки сражающихся насекомых, жестоко расчленяющих друг друга – и подвергающихся расчленению в свою очередь. Человеку муравьи из двух колоний показались бы неотличимыми друг от друга, но Порция видит разницу в окраске и узоре, переходящих в ультрафиолетовую часть спектра. Ее праща готова.

Паукообразные защитники начинают обстрел твердыми снарядами – простыми камнями, поднятыми с земли, отобранными по размеру и весу. Они целятся в тех разведчиков, которые вырываются из муравьиной сшибки, выбивая их со смертоносной меткостью: каждый выстрел точно рассчитан и нацелен. Муравьи не способны уворачиваться или уклоняться, не способны даже заметить защитников на их высотных позициях. Смертность среди насекомых просто сокрушительная – или была бы таковой, если бы этот отряд не был бы всего лишь разовым авангардом гораздо более мощных сил.

Часть разведчиков добирается до основания Семи Деревьев, несмотря на бомбардировку. Но на высоте чуть выше метра голый ствол каждого дерева оборудован прозрачной паутинной завесой, поднятой вверх под большим углом: за эту поверхность муравьи зацепиться не могут. Они лезут и падают, лезут и падают, поначалу в бессмысленном упорстве. Затем накапливается достаточная концентрация коммуникационного запаха, и они меняют тактику, забираясь друг на друга, чтобы образовать живую растущую конструкцию, слепо тянущуюся вверх.

Порция топочет призыв к оружию, и ее сестры-воительницы из Большого Гнезда собираются вокруг нее. Местные защитники вооружены хуже и лишены как опыта, так и врожденного понимания принципов войны с муравьями. Она с подругами возглавит атаку.

Они быстро падают с высоты на муравьев-разведчиков и начинают свою работу. Они гораздо крупнее нападающих, сильнее и быстрее. Их укусы ядовиты, однако этот яд лучше всего действует на других пауков, так что сейчас они стараются вонзать клыки в сочленения муравьиных туловищ, между головой и грудью или между грудью и брюшком. И, что самое главное, пауки умнее своих врагов, лучше способны реагировать, маневрировать и уклоняться. Они в яростной спешке крушат разведчиков и их строящийся мост, непрерывно двигаясь, не позволяя муравьям в них вцепиться.

Порция запрыгивает обратно на ствол, проползает вверх и легко закрепляется на тканом пологе, по которому муравьи забраться не в состоянии. Повиснув вниз головой, она видит новое движение у кромки леса. Главный отряд прибыл.

Эти новые муравьи крупнее – хотя все равно мельче нее. Тут много каст, каждая со своей специализацией. Во главе колонны, ускоряясь по проложенному разведчиками обонятельному пути, к Семи Деревьям двигаются муравьи ударных сил. Их внушительные мандибулы вооружены шипастыми зазубренными металлическими лезвиями, и у них есть наголовные щиты, которые отходят на спину, защищая грудной сегмент. Их предназначение – занять внимание защитников и продать свои жизни как можно дороже, чтобы более опасные касты смогли приблизиться.

Многочисленные враги уже входят в туннели местных муравейников, распыляя ошеломляющие вещества, которые приводят обороняющихся насекомых в замешательство или даже подчиняют целям нападающих. Именно так и растет мегаколония – кооптируя, а не уничтожая другие муравейники. А вот для представителей других видов, таких как Порция, нет ни применения, ни милосердия.

В Семи Деревьях оставшиеся местные самцы усердно работают. Некоторые сбежали, но большинство эвакуировавшихся – самки. Самцы легко заменимы, вечно под ногами, всегда слишком многочисленны. Многим велено оставаться в городе до последнего, под угрозой казни. Некоторые все равно убежали, надеясь на удачу, но осталось более чем достаточно, чтобы перерезать все оставшиеся пути между поселением и землей, лишив муравьев легкого доступа. Другие разбегаются прочь от резервуара с шелковыми свертками, раздувшимися от воды. Порция наблюдает эти труды с одобрением.

Передние ряды колонны приближаются. Бронированные муравьи несут все меньше потерь от выстрелов пращи, и тогда в дело идут иные снаряды. Народ Порции в каком-то роде химики. Обитая в мире, где так важен запах (это малая часть их собственного языка, но очень значительная часть восприятия остальных существ), они разработали множество врожденных Пониманий в отношении смешивания и соединения различных веществ, в особенности феромонов. Теперь пращники посылают обернутые шелком сферы с жидкостью, которая расплескивается среди наступающих муравьев. Высвободившийся при этом запах ненадолго глушит непрерывное обонятельное общение атакующих, лишая их не только речи, но и мысли и самосознания. Под действием этого вещества пораженные ряды атакующей армии перепрограм-мируются, откатившись к базовым инстинктам, и не могут должным образом реагировать на ситуацию, пока феромоны не рассеются. Они сталкиваются, нарушают строй, а некоторые начинают драться друг с другом, не узнавая сородичей. Порция с другими защитниками стремительно атакуют, стараясь в сумятице убить как можно больше муравьев.

Теперь обороняющиеся уже начали нести потери. Металлические челюсти способны отгрызать лапы и вспарывать туловища. На воинах Порции надеты накидки из шелка и мягкого дерева, чтобы в них увязали острые зубы, – при необходимости эти накидки сбрасываются, а позже по возможности латаются. Колонна продолжает наступать, несмотря на все усилия защитников.

Самцы обливают водой нижние участки Семи Деревьев в качестве противопожарных мер, потому что муравьиная колония уже начала разворачивать свое главное оружие.

Рядом с Порцией вспышка и струя пламени – и две ее подруги мгновенно загораются, словно шатающиеся факелы: дергаются, съеживаются и умирают. Эти новые муравьи готовят вещества у себя в брюхе, как некоторые виды жуков. Когда они выставляют свои жала вперед и смешивают эти вещества, начинается мощная экзотермическая реакция, дающая брызги разогретой жидкости. В атмосфере планеты Порции кислорода на несколько процентов больше, чем в земной, – достаточно, чтобы обжигающе горячая жидкость спонтанно возгоралась.

Технологии народа Порции построены на шелке и дереве, на потенциальной энергии в натянутых нитях и примитивных пружинах. Скудные количества металла, которыми они пользуются, украдены у муравьев. Огнем они не пользуются.

Порция забирается выше и снова берется за пращу. Муравьи-огнеметы смертельно опасны на близком расстоянии, но уязвимы для ее снарядов. Тем не менее муравьи уже захватили всю землю вокруг Семи Деревьев и выдвигают более дальнобойное оружие.

Она видит запуск первого снаряда, и ее глаза автоматически отслеживают его траекторию: сверкающая сфера из твердого, прозрачного, хрупкого материала (за это время муравьи успели наткнуться на стекло) взмывает вверх и раскалывается позади нее. Боковыми глазами она ловит вспышку: вещества, заключенные внутри, смешиваются, а затем взрываются.

Внизу, позади броненосных ударных пехотинцев, работает артиллерия: это муравьи, на чьи головы надеты металлические маски с повернутыми назад языками – кусками упругого металла, которые они отгибают ротовым аппаратом, а потом отпускают, забрасывая свои зажигательные гранаты довольно далеко. Целятся они плохо, слепо полагаясь на обонятельные подсказки своих товарищей, но их много. Хотя самцы Семи Деревьев спешно носят воду, чтобы залить пламя, огонь быстро распространяется, сжигая шелк и обугливая дерево.

В Семи Деревьях начинается пожар.

Это конец. Те защитники, кто еще уцелели, должны уйти – или сгореть. Однако тех, кто прыгает вслепую, ждут металлические челюсти муравьев.

Порция забирается все выше и выше, стараясь опередить пламя. Верхние ярусы поселения забиты отчаянно стремящимися прочь пауками: воины, гражданские, самки, самцы. Некоторые содрогаются и падают, наглотавшись дыма. Другим не удается убежать от жадного пламени.

Она пробивается на самый верх, сбрасывая деревянные плашки своей брони и спешно прядя. Так было всегда – но она хотя бы может найти применение адскому пламени, бушующему под ней: потоки нагретого воздуха обеспечат ей подъемную силу, чтобы использовать самодельный парашют и спланировать за пределы досягаемости алчной муравьиной колонии.

Пока. Только пока. Эта армия приближается к Большому Гнезду, а дальше будет только океан. Если родичам Порции не удастся остановить бездумное продвижение муравьев, то писать истории будущих поколений станет некому.

### 3.3 Молот и наковальня

После ухода Скоулза воцарилось неловкое молчание. Безымянный охранник и та женщина, Нессель, занимались своими делами, не разговаривая друг с другом: она склонилась над компьютерными дисплеями, он мрачно взирал на пленников. Убедившись, что подергивания приводят только к тому, что путы сильнее врезаются в запястья, Холстен начал все сильнее и сильнее тяготиться молчанием. Да, на него был направлен пистолет. Да, на «Гильгамеше», похоже, разразился конфликт, в результате которого его в любую минуту могут убить, но ему стало скучно. Только что вышедшее из стазиса, проснувшееся после десятилетий недобровольного сна тело желало что-то делать. Он обнаружил, что ему приходится прикусывать язык, чтобы не проговаривать собственные мысли вслух – просто чтобы хоть как-то разнообразить происходящее.

А потом кто-то внес ему это разнообразие. Раздались далекие хлопки, которые он задним числом опознал как выстрелы, – и кто-то пробежал мимо люка с негромкими указаниями, которых он не расслышал. Однако стрелок их уловил и моментально выскочил в коридор, забрав с собой пистолет. Без него в маленькой комнате стало на удивление просторнее.

Он посмотрел на Лейн, но та смотрела себе на ноги, не желая встречаться с ним взглядом. Оставалась только Нессель.

– Эй! – начал он.

– Заткнись, – прошипела Лейн, по-прежнему на него не глядя.

– Эй! – повторил Холстен. – Нессель, да? Послушай…

Он думал, что она будет просто его игнорировать, но она мрачно к нему обернулась.

– Бренджит Нессель, – сообщила она ему. – А ты – доктор Холстен Мейсон. Я читала твои статьи тогда, когда… Еще тогда.

– Еще тогда, – вяло поддержал Холстен. – Ну, это… лестно, наверное. Значит, Скоулз был прав. Ты и сама классицист.

– Училась, – ответила она ему. – Потом продолжать не стала. Кто знает, иначе мы сейчас могли быть на месте друг друга.

Ее голос срывался от эмоций и усталости.

– Только училась.

Он вспомнил свои последние занятия – перед самым концом. Изучение Старой Империи когда-то было основой мира. Все отчаянно пытались урвать хотя бы часть древних секретов. Во времена Холстена популярность классицизма упала. К этому моменту стало видно, что грядет конец, стало понятно, что осколков мудрости прежних дней не хватит, чтобы этот конец предотвратить, а еще то, что эти самые древние со своим оружием и своими отходами уготовили им этот надолго отсроченный конец. Изучать этих древних психопатов и восхищаться ими в последние отравленные дни Земли казалось дурным вкусом. Классицистов никто не любил.

Нессель отвернулась, но он настойчиво окликнул ее снова.

– Послушай, что с нами будет? Ты хотя бы это можешь нам сказать?

Женщина покосилась на Лейн с явной неприязнью, но когда ее взгляд вернулся к Холстену, то явно смягчился.

– Как и сказал Скоулз, это не от нас зависит. Может, в конце концов Гюин будет брать нас штурмом, и вас пристрелят. Может, они пробьют наши брандмауэры и отрежут нам воздух, тепло или еще что-то. Может, мы победим. Если мы победим, вы будете свободны. Вернее, ты будешь.

Она снова покосилась на Лейн: та закрыла глаза, то ли смирившись с происходящим, то ли пытаясь его зачеркнуть, отключиться от окружающего.

– Послушай, – попытался воззвать к ней Холстен, – я понимаю, что вы против Гюина. Может, я в этом вам даже сочувствую. Но мы-то с ней ни за что не отвечаем. Мы в этом не участвовали. То есть – со мной насчет всего этого не советуются, так ведь? Я даже не знал, что это все… что что-то вообще происходит, пока меня там не разбудили.

– Ты? Может быть, – сказала Нессель, вдруг разозлившись. – А вот она? Она знала. А кому иначе капитан поручил бы заниматься технической стороной? Кто готовился отправить нас вниз? Кто залез во все мелочи? Старший бортинженер, конечно. Если мы ее прямо сейчас пристрелим, это будет справедливо.

Холстен судорожно сглотнул. Лейн по-прежнему не пыталась ему помочь, но теперь он, наверное, понимал почему.

– Послушай, – сказал он уже мягче, – разве ты не видишь, что это безумие?

– Знаешь, что такое безумие? – с жаром возразила Нессель. – Безумие сидеть в гребаном морозильнике на луне, которая нам самим ни к чему, только чтобы Гюин смог повязать себе на хер бантик и сказать, что эта система принадлежит Земле. Безумием было ожидать, что мы отправимся туда мирно, добровольно и будем жить в этом искусственном аду, пока вы угребете дальше в какое-то чудо-путешествие, чтобы вернуться неизвестно через сколько поколений! Если вообще вернуться.

– Мы все уже за много тысяч лет от дома, – напомнил ей Холстен.

– Но мы СПАЛИ! – проорала ему Нессель. – И мы были все вместе, все человечество было вместе, так что это не считается, это не важно. Мы увезли с собой свое время, мы остановили часы, пока спали, и снова запустили, когда проснулись. Какое нам дело, сколько тысяч лет прошло на старой дохлой Земле? Но когда «Гилли» угребет туда, куда намылился, нам, несчастным ублюдкам, спать не придется. Нам предписано устраивать свою жизнь там, на льду, в идиотских коробках, которые сделали автоматы. Жизнь, доктор Мейсон! Целая жизнь в этих коробках. И что? А дети? Можешь себе представить? Поколение за поколением живущих на льду, все больше забывающих, кем мы были, умирающих, не видя солнца, которое будет казаться просто еще одной звездой! Следить за цистернами, жрать перегной и производить новые обреченные поколения, которым ничего не добиться, пока вы – все вы, великолепные звездные странники – будете спать, не замечая времени, и проснетесь через двести лет, словно назавтра? – Она кричала, почти визжала, и он понял, что она слишком давно не спит: своими необдуманными словами он разрушил плотину, дал всему прорваться. – А когда проснетесь вы – все избранные, которые нас обрекли на лед, – мы уже умрем. Умрут многие поколения, все мы. И почему? Потому что Гюин просто желает иметь базу на мертвой луне!

– Гюин желает сохранить род человеческий, – резко одернула ее Лейн, – и как знать, не уничтожит ли ковчег то, что нам встретится у следующего проекта терраформирования. Гюин просто хочет увеличить наши шансы как вида. И ты это знаешь.

– Так пусть на хрен и остался бы сам! И ты тоже осталась бы. Как насчет такого? Когда мы захватим контроль, когда захватим корабль, вы двое можете продолжить род человеческий в этом морозильнике, сами. Мы так и сделаем, не сомневайся. Если вы до этого доживете, то именно так мы и сделаем.

Лейн постаралась равнодушно пожать плечами, но Холстен увидел, как она стиснула зубы при этой мысли.

А потом в комнату снова занырнул Скоулз и, схватив Нессель за локоть, отволок к двери для неслышного разговора.

– Лейн… – начал было Холстен.

– Извини, – бросила она, сбивая его с толку.

Он не мог понять, за что она извиняется.

– Как далеко это зашло? – тихо спросил Холстен. – Сколько их?

– Человек двадцать пять, не меньше. – Он еле разбирал шепот Лейн. – Они должны были стать пионерами, так Гюин планировал. Они спустились бы бодрствующими, чтобы все запустить. Остальных переправили бы в виде груза, чтобы разбудить, когда и если понадобится.

– Как вижу, все получилось великолепно, – заметил Холстен.

Он снова не получил ожидаемого язвительного ответа. Казалось, со времени их последней встречи все те десятилетия тому назад с Лейн стесали все ее колючки.

– А сколько у Карста? – продолжил он расспросы.

Она пожала плечами:

– Отряд безопасников – около дюжины, но он может разбудить военных. И сделает это. У него будет армия.

– Не будет, если он хоть немного соображает. – Холстен уже обдумывал такой вариант. – Для начала, станут ли они подчиняться его приказам?

– А кто еще там есть?

– Неубедительно. Ты вообще задумывалась над тем, что мы делаем, Лейн? Я даже не про эту историю, – он дернул головой в сторону Скоулза. – Я про все вообще. У нас нет культуры. У нас нет иерархии. У нас просто экипаж, жизнь мне в помощь! Гюин, которого кто-то счел подходящим командиром большого корабля, сейчас стал номинальным главой человечества.

– Иначе нельзя, – упрямо возразила Лейн.

– Скоулз с этим не согласен. Полагаю, армия тоже не согласится, если у Карста хватит глупости начать будить и вооружать людей. Знаешь хороший урок из истории? Если не можешь платить армии – ты в жопе. А у нас даже экономики нет. Что мы им предложим, как только они поймут, что происходит? Где социальная иерархия? Какая власть есть у кого бы то ни было? А как только они получат оружие и ясное указание на то, где они могут в следующий раз проснуться, с чего им вообще идти в камеры спать? Единственная наша валюта – это свобода, а Гюин явно не собирается пускать ее вход.

– Ах, да пошел ты, историк!

Наконец он добился от нее вспышки, хоть уже и перестал на это рассчитывать.

– И хотя мне не хочется думать о том, что будет, если Ско-улз победит, но что будет, если он проиграет?

– Когда проиграет.

– Не важно – так что тогда? – не отступился Холстен. – Мы в итоге отправим всех этих людей в… тюрьму, пожизненно? А что будет, когда мы вернемся? Что мы будем надеяться там, внизу, найти – при таком вот начале?

– Никакого «там внизу» не будет – не для нас. – Скоулз каким-то образом сумел оказаться перед ними, присев на корточки и положив ладони на колени. – В худшем случае у нас останется запасной план. Благодаря тебе вообще-то, доктор Мейсон.

– Ага. – Глядя мужчине в лицо, Холстен не знал, как это понимать. – Может, объяснишь?

– С величайшим удовольствием. – Скоулз скупо улыбнулся. – Мы захватили шаттлы. Если другого выхода не будет, мы улетим с «Гилли», доктор Мейсон. И ты полетишь с нами.

Холстен, все еще плохо соображающий после стазиса, выпучил глаза.

– Мне казалось, цель была в том, чтобы никуда не лететь.

– Не лететь на лед, – пояснила Нессель у Скоулза из-за спины. – Но мы знаем, что в этой системе есть другое место – место, созданное для нас.

– О! – Холстен изумленно уставился на них. – Вы совсем не в себе. Это… Там же чудовища.

– С чудовищами можно сражаться, – упрямо заявил Скоулз.

– Но дело не только в них: там же спутник. Он чуть было не уничтожил весь «Гильгамеш». Он заставил нас улететь. Никакой шаттл не сможет… попасть…

Он беспомощно замолчал при виде улыбки Скоулза.

– Мы все это знаем. Она нам сказала, – тут он дружелюбно кивнул Лейн. – Она сказала, что мы ни за что не попадем на зеленую планету. Что древняя техника нас успеет уничтожить. И вот почему у нас ты, доктор Мейсон. Может, тех знаний древних языков, которые есть у Нессель, и хватило бы, но я не буду рисковать. Зачем рисковать, когда ты тут и отчаянно хочешь нам помочь?

Главный мятежник легко выпрямился, продолжая ехидно улыбаться.

Холстен посмотрел на Лейн, и на этот раз она встретилась с ним взглядом – и он наконец сумел прочесть ее чувства. Вина. Неудивительно, что она на него не огрызалась. Она внутренне содрогалась, понимая, что он здесь из-за нее.

– Ты сказала, что я смогу провести их мимо Керн? – вопросил он.

– Нет! – запротестовала она. – Я сказала им, что это невозможно. Сказала, что даже с тобой мы едва уцелели. Но я…

– Но ты заставила их подумать обо мне, – договорил за нее Холстен.

– Откуда мне было знать, что эти жопоголовые… – начала было Лейн, но тут Скоулз ударил ее по щиколотке.

– Просто напоминаю, – рыкнул он, – кто ты такая и почему получаешь по заслугам. И не тревожься: если нам придется захватывать шаттлы, ты будешь с нами, старший бортинженер Лейн. Может, тогда у тебя появится желание использовать свой опыт, чтобы продлить собственную жизнь, в кои-то веки, а не только портить жизнь другим.

### 3.4 У Западного океана

Большое Гнездо. Главный город народа Порции. Дом.

Возвращаясь вот так, во главе отряда потерпевших поражение беглецов – тех, кому посчастливилось спастись из горящих Семи Деревьев, – Порция испытывает нечто похожее на стыд. Она не остановила врага – даже не замедлила его продвижения. С каждым днем муравьиная колония будет подходить все ближе к Большому Гнезду. Глядя на свою любимую родину, она ловит себя на том, что представляет город в муках эвакуации. Мысленным взором – способности, которая в каком-то виде присутствовала даже в ее крошечном предке – она видит свой дом горящим. Конечно, муравьи не знают, где находится Большое Гнездо: их распространение по миру идет методично, но бездумно – но они уже скоро доберутся до берега. До их прихода остаются считаные дни.

Большое Гнездо огромно: здесь живут несколько тысяч пауков. Естественный лес здесь все еще густой, но немало усилий и ухищрений ушло на то, чтобы воздвигнуть искусственные деревья, обеспечивая дополнительное жилое пространство. Огромные колонны, созданные из поваленных стволов, покрытые и укрепленные шелком, отходят во все стороны от живой рощи в центре города – и даже выдаются в море, так что городская паутина протягивается над водой. Пространство остро необходимо, так что в последнее столетие Большое Гнездо росло экспоненциально во всех направлениях, в том числе и вверх.

За пределами города разбросаны лоскуты ферм: тли ради пади, мышей ради мяса – и купы деревьев с пупырчатыми стволами (еще один секрет, украденный у врагов). Море кишит рыбой, которую ловят сетями, и неподалеку от берега расположился город-побратим: отношения с морскими ротоногами дружественные и взаимовыгодные, хоть и не особо оживленные. При жизни прошлого поколения возникали трения из-за того, что пауки стали расширять свой город в сторону моря. Однако погруженные в воду основания колонн обогатили морскую среду, создав искусственный риф, который быстро заселили морские обитатели. Задним числом жители моря признали, что эта ситуация оказалась им выгодна, хоть пауки этого и не планировали.

Порция с ее отрядом быстро карабкаются вверх, поднимаясь к городу по канатам, натянутым над окрестными фермами. Она привела обратно нескольких воительниц и немало самцов, хотя за возвращение последних ее мало кто поблагодарит. Более мелким самцам легче было спланировать до безопасного места, и они выжили там, где не смогли многие ее сестры. И Порция признает: они сражались. Представить себе самца-воина абсурдно, но они все равно сильнее, быстрее и умнее муравьев. На мгновение ей приходит в голову безумная мысль: вооружить и обучить самцов, тем самым значительно увеличив количество воинов, имеющихся в Большом Гнезде. Однако она моментально отметает эту идею, ибо это путь к анархии, извращение естественного порядка вещей. Кроме того, даже и тогда их численности будет недостаточно. Даже если вооружить всех самцов города, они все равно останутся всего лишь каплей по сравнению с океаном муравьиной колонии.

Она добирается до площадки обозрения с видом на изящные контуры ее громадного дома, мириады нитей, связующих все в единое целое. В заливе она замечает громадный тканый шар, наполовину погруженный в воду, проседающий и колышущийся, так как наполнен воздухом. Она знает – это посольство у ротоногов: батисфера, позволяющая любознательным особям ее вида посещать своих подводных собратьев. Обмениваться Пониманием с обитателями моря, конечно, невозможно, но они все-таки могут обучать и учиться с помощью простого языка жестов, который эти две культуры разработали совместно.

«Ищите своих сестер, – говорит она своим товарищам, возвращающимся воинам. – Ждите вызова». Самцов она предоставляет самим себе. Если они не лишены инициативности, то найдут работу и пропитание. В таком огромном городе, как Большое Гнездо, всегда есть потребность в ремонте: шелковые канаты и полотнища требуют починки. Трудолюбивый самец может оказаться достаточно полезным, чтобы получить вознаграждение. Другая возможность себя обеспечить – это ухаживания и лесть, которые требуют меньше усилий, но таят в себе немалую опасность.

Порция пробирается по городу, ползет и перепрыгивает с каната на канат, стремясь к дому своего сообщества.

Народ Порции устраивает общие ясли и не обладает материнскими инстинктами, а потому не имеет семейных ячеек. Маленькие паучата в яслях получают пищу от города, но этот период бесплатной роскоши короток. Быстро взрослеющей молодежи положено стать независимыми уже в первый год жизни. Они, как и самцы, должны приносить пользу.

Поскольку в одиночку паук уязвим и всегда может стать жертвой нахрапистой старшей родни, взрослеющие паучата обычно сбиваются в группы сверстников, в которые входят те, кто вылупился в одних с ними яслях и примерно в то же время. Узы, создавшиеся у подростков, которые помогают друг другу и полагаются друг на друга, сохраняются и во взрослой жизни. Союзы таких сверстников образуют основные социальные ячейки в большинстве паучьих поселений, а позже эти пауки обычно организуют собственные ясли, присматривая за кладками друг друга и тем самым непреднамеренно обеспечивая передачу наследия по женской линии. Узы, возникающие в таких сообществах, крепкие, даже после того, как его члены начинают жить своей жизнью и приобретают профессии и специальности. У всех крупных сообществ в городе есть свой дом, то есть комплекс тканых помещений.

Самцы подобные группы не образуют – кому может понадобиться большая группа самцов? Вместо этого подрастающие самцы изо всех сил стараются оказаться на периферии сообщества самок, изображая ухаживание, выполняя мелкие поручения, – и своей полезностью или приятностью оплачивают крохи пищи, которые им могут бросить. Порция смутно знает, что самцы дерутся друг с другом и что на нижних – и наименее престижных – ярусах города разыгрываются бесчисленные драмы между самцами, рвущимися получить пищу или статус. Эта тема ее мало интересует.

Болезненно-усталая, она переползает через порог своего дома, находящегося в нижней точке круглых камер, в которых ее подруги живут и общаются. С тех пор, как она здесь была в последний раз, прибавилась еще пара помещений: перепланировка для представителей ее вида не проблема – и на мгновение ее наполняют радость и гордость от того, что ее сверстницы так успешны, но потом предательская память колет ее мыслью о неотвратимом приближении муравьев. Новые постройки – это просто новые потери.

Находящиеся дома члены сообщества тепло ее приветствуют. Несколько ее ближайших подруг восседают в центре благоговейного кружка более молодых самок и суетливо пританцовывающих самцов. Их танцы – это ритуалы ухаживания, которые они доводят почти, но не до самого завершения. Помимо неквалифицрованной работы именно таково место самцов в обществе: украшение, развлечение, просто дополнительное удовольствие в жизни самок. Чем крупнее, влиятельнее или известнее самка, тем больше самцов будут вокруг нее суетиться. Поэтому толпа бесполезно-элегантных самцов здесь служит показателем статуса. Если Порция – великая воительница – задержится здесь достаточно долго, то привлечет к себе собственную свиту оптимистичных паразитов. Более того, если бы она их разогнала, отказавшись от их внимания, то уронила бы себя в глазах сверстниц и всего общества.

А порой ухаживание доходит и до спаривания – если самка ощущает себя достаточно уверенной и преуспевающей, чтобы начать работу над кладкой. Акт ухаживания является публичным ритуалом, во время которого обнадеженные самцы в свой звездный момент выступают перед сообществом или даже перед всем городом – после чего самка выбирает партнера и принимает его порцию спермы. После этого она может его убить и съесть, что считается огромной честью для жертвы, хоть Порция и подозревает, что самцы относятся к этому иначе.

То, что спаривание – единственный открыто признанный момент, когда убийство самца считается приемлемым, говорит о том, насколько сильно эволюционировал этот вид. Однако надо признать, что стаи самок – особенно юных, возможно, только образовавших сообщество и стремящихся укрепить свои узы, – порой спускаются на нижние уровни города и ведут охоту на самцов. На эту практику закрывают глаза (дело молодое), но открыто не одобряют. Убийство самца, будь оно санкционированным или нет, все же сильно отличается от убийства животного. Даже в момент удара клыком убийца и жертва знают, что являются частью чего-то большего. Нановирус говорит с каждым. Культура Порции разрывается между низменной паучьей натурой и новой эмпатией, которую навязал им нановирус.

Порция не ожидала увидеть такого количества сверстниц. Одна из старших входит в свой срок и потому должна будет удалиться от общества примерно на месяц, а ее сестры сплотились вокруг нее, чтобы сделать это испытание как можно менее болезненным. Порция поднимается в одну из внутренних комнат, чтобы присутствовать при обряде, потому что так у нее будет хотя бы иллюзия того, что жизнь идет по многовековому порядку и продолжит идти так же еще многие поколения. Она как раз успевает увидеть, как болящая сестра удаляется в свой кокон. В древние, примитивные времена ее оставили бы одну на каком-то высоко расположенном безопасном месте, где она соткала бы себе убежище в полном одиночестве. Теперь же убежище ткут для нее сестры, а потом составляют ей компанию, пока она линяет.

Родичи Порции должны сбрасывать шкуру, чтобы расти. Когда крупной самке приходит пора избавиться от старой шкуры – когда та начинает жать в каждом суставе и при каждом вздохе брюшка, – она уходит в дом своего сообщества, в круг тех, кому доверяет, а они ткут ей кокон, который станет защищать ее увеличившееся тело, пока новая шкура снова не затвердеет.

Порция смотрит, как удаляющаяся самка начинает сложные и болезненные действия по избавлению от шкуры: сначала сжимает брюшко, пока там не трескается панцирь, а потом сдирает его, начиная с головы. Этот процесс займет много часов, и ее сестры поглаживают кокон в посланиях солидарности и поддержки. Они все через это проходили.

Самцам, по-видимому, приходится нелегко, ведь они проходят это испытание в одиночку, но, с другой стороны, самцы мельче и менее чувствительны: Порция честно не знает, насколько они способны достичь высших уровней мысли и чувств.

Несколько сестер заметили Порцию и подбегают к ней поговорить. Они с волнением слушают ее известия о Семи Деревьях – известия, которые уже должны были распространиться по всему Большому Гнезду, поскольку самцы не в состоянии не двигать ногами, когда им есть что сказать. Ее подруги соединяют с ней педипальпы, пытаясь сказать, что произошедшее в Семи Деревьях не может произойти здесь, но никакие их заверения не могут стереть из памяти Порции те картины: языки пламени, благополучное поселение, съеживающееся от жара, рвущийся и трескающийся резервуар, изливающаяся вниз в клубах пара вода, и те, кому не удается отпрыгнуть или спланировать достаточно далеко, гибнут под накатывающейся волной муравьев, которые разрывают их живьем.

Она проводит тщательные расчеты на основе календаря и высоты полуденного солнца и говорит им, что идет в храм. Ей отчаянно необходимо успокоить мысли, а Посланник скоро должен пролететь.

«Иди скорее. Туда придут многие», – советует ей одна из сестер. Даже если не учитывать личный опыт Порции, население Большого Гнезда быстро осознает, что им грозит опасность, которая, похоже, не имеет границ. Вся их история развития и совершенствования может превратиться всего лишь в блекнущую память ротоногих обитателей моря.

Храм Большого Гнезда расположен в самой высокой точке города: это пространство без стен, растянутое над верхней границей в виде купола и вогнутым настилом под ним. В самом его центре, на верхушке одного из основных деревьев города, установлен кристалл, который давняя прародительница Порции отняла у муравьев, – подвиг, успевший стать легендой. Если Порция углубится в себя, то даже сможет прикоснуться к Пониманиям той другой Порции – личному пересказу хорошо известной истории, пропущенной через призму собственного опыта.

Она приходит в Храм до появления Посланника, но уже с трудом находит место среди собравшейся толпы, забившей все пространство вокруг центрального ствола. Многие похожи на беженцев: это те, кто спасся из Семи Деревьев и других поселений. Они пришли обрести надежду, потому что в окружающей их реальности надежды не видно.

Трудно сказать, как именно народ Порции рассматривает Посланника и его послание: с чуждым складом ума они пытаются распутать нити явления, которое способны анализировать, но при этом не способны понять. Они смотрят на Посланника в его стремительном полете по небу и видят сущность, говорящую с ними языком математических задач, который эстетически привлекателен для представителей цивилизации, краеугольным камнем которой стала передаваемая по наследству геометрия. Они не воспринимают его как небесного паукобога, который протянет лапы к их зеленой планете и спасет от наплыва муравьев. Тем не менее послание существует. Посланник существует. Это – факты, и эти факты представляются дверью в невидимый, неощутимый мир неизвестного. Истинный смысл послания состоит в том, что есть нечто больше того, что могут видеть паучьи глаза и что могут осязать паучьи лапы. Там лежит надежда, ибо в этом большем может прятаться спасение. Это вдохновляет их на продолжение поисков.

Жрица вышла, чтобы начать танец. Ее стило выискивает на кристалле точки соединения, пока невидимый Посланник пересекает голубой купол неба, передавая свое непрерывное послание. Порция прядет и вяжет узлы, мысленно повторяя цифровые мантры, глядя, как поклоняющаяся начинает свои изящные визуальные доказательства: каждый шаг, каждый взмах ее педипальп возвещает красоту вселенского порядка, заверяет, что у мира есть логика, простирающаяся за пределы хаотического физического мира.

Но даже здесь присутствует ощущение перемен и угрозы. Наблюдающей за танцем Порции кажется, что жрица порой приостанавливается – всего на секунду – или даже спотыкается. Тревожная дрожь пробегает сквозь толпу паствы, и они ткут еще усерднее, словно для того, чтобы сгладить эту промашку. «Неопытная жрица», – успокаивает себя Порция, однако в душе ей невероятно страшно. Неужели злой рок, грозящий ее народу в материальном мире, сейчас начал отражаться на небесах? Нет ли в вечном послании вариаций?

По окончании службы, чувствуя себя скорее потрясенной, чем успокоенной, она обнаруживает заступившего ей дорогу самца. Он отчаянно сигнализирует свои добрые намерения и то, что у него для нее послание.

«Ты нужна, – говорит малыш, в своей настойчивости подойдя слишком близко к ее клыкам. – Тебя зовет Бьянка».

Бьянка – эта конкретная Бьянка – входит в сообщество Порции, но между ними давно не было контактов. Она не воительница, а одна из выдающихся ученых народа Порции. «Веди», – приказывает Порция.

### 3.5 Неся пламенеющий меч

На какое-то время Холстен и Лейн оказались предоставлены самим себе – но под постоянным наблюдением кого-то из людей Скоулза. Холстен надеялся снова поговорить с Нессель – полагаясь на то, что ему удастся достаточно внушительно представить собственную диссертацию, чтобы добиться от нее хоть какого-то сотрудничества, но предводитель ее куда-то переместил – возможно, именно по этой причине. Вместо этого с ними побывала череда молчаливых мужчин и женщин с пистолетами – и одна из них рассадила Холстену губу просто за то, что он открыл рот.

Время от времени они слышали далекие выстрелы, однако ожидаемого крещендо не было, но в то же время сражение никогда не удалялось настолько, чтобы стать вообще не слышимым. Похоже, ни Скоулзу, ни Карсту не хотелось доводить дело до какого бы то ни было конца.

– В такие моменты… – начал Холстен тихо, чтобы его услышала только Лейн.

Она выгнула бровь.

– В какие именно моменты, Мейсон? Когда нас держат в заложниках сумасшедшие бунтари, которые способны нас в любую минуту прикончить? Сколько именно таких моментов у тебя уже было, а? Или мир чистой науки интереснее, чем я думала?

Он пожал плечами:

– Ну, если учесть, что на Земле мы все были обречены на смерть и что когда мы в прошлый раз работали вместе, какой-то безумный гибрид компьютера и человека хотел нас убить за то, что мы потревожили его обезьян, честно говоря, можно было бы утверждать, что такие моменты и не кончались никогда.

Улыбка у нее была тусклая – но все-таки это была улыбка.

– Мне жаль, что я тебя в это втравила.

– А уж мне-то как жаль!

В этот момент к ним ворвался Скоулз, а у люка за ним столпилось с полдюжины его последователей. Он пихнул что-то в руки их охранника, и тот быстро натянул это на себя.

Маску: они все надевали кислородные маски.

– Ох, мать! – выругалась Лейн. – Карст взял под контроль вентиляцию.

Судя по ее тону, она уже какое-то время этого ждала.

– Освободите его.

Из-под маски с радиопередатчиком голос Скоулза вырывался резко и четко. Кто-то тут же склонился над Холстеном, перерезав его путы и вздернув на ноги.

– Он идет с нами, – бросил Скоулз.

Теперь Холстену стали слышны выстрелы – и гораздо более частые, чем раньше.

– А она?

Кивок в сторону Лейн.

– Пристрелите сучку.

– Стойте! Подождите! – крикнул Холстен и содрогнулся под дулом направленного на него пистолета. – Я вам нужен? Тогда вам нужна и она. Она же старший бортинженер, жизнь меня побери! Если вы полетите куда-то на шаттле… Если вы серьезно хотите идти против Керн – против того спутника-убийцы, – тогда она вам нужна. Слушайте, она же основная команда! Это значит, она – лучший инженер на корабле. – Несмотря на его слова, пистолет снова направили на Лейн. – Нет, серьезно, постойте. Я… я понимаю, что вы можете заставить меня делать то, что вам нужно, но если вы ее убьете, я стану мешать вам до последнего вздоха. Я сломаю шаттл, я… Не знаю, что я сделаю, но я придумаю. Сохраните ей жизнь, и я буду делать все, что вам нужно, и все, что смогу придумать, чтобы вы выжили. Чтобы мы все выжили. Ну же, это же разумно! Вы ведь понимаете, что это разумно!

Выражения лица Скоулза за маской ему не было видно. Секунду главный мятежник застыл камнем, но потом коротко и крайне неохотно кивнул.

– Дайте обоим маски, – приказал он. – Поставьте на ноги. Снова свяжите им руки и ведите с нами. Мы немедленно уходим с корабля.

В коридоре дожидалось еще человек десять людей Скоулза, большинство – в масках. Холстен скользнул взглядом по глазам под очками, пока не нашел Нессель: не то чтобы знакомое лицо, но лучше, чем ничего. Остальные, мужчины и женщины, были ему не знакомы.

– К шаттлам, немедленно, – скомандовал Скоулз, и они быстро пошли, толкая перед собой Лейн и Холстена.

Холстен не знал планировки «Гильгамеша», но Скоулз и его отряд, похоже, выбрали к своей цели отнюдь не прямой путь. Главный мятежник постоянно что-то бормотал – по-видимому, поддерживая радиоконтакты со своими подчиненными. Предположительно безопасники сейчас вели довольно серьезное наступление, и скорость их движения выросла… а потом выросла еще раз.

«Кто первым добежит до шаттлов – тот и победил?»

А потом один из мятежников споткнулся и упал, так что Холстен даже подумал, не прозевал ли он звук выстрела. Нессель встала рядом с упавшим на одно колено и начала что-то делать с маской, а в следующую секунду мужчина уже начал пьяно шевелиться и нетвердо встал на ноги под ругань Скоулза.

– С каких это пор на корабле появился отравляющий газ? – громко возмутился классицист.

Все происходящее снова стало походить на кошмарный сон.

Ответ Лейн прозвучал прямо у него в ухе:

– Идиот, достаточно просто похерить воздушную смесь. Надо думать, эти обезьяны начали бороться за контроль атмосферы с того момента, как устроили свой идиотизм – и проиграли. Это же космический корабль, если ты не забыл. Атмосфера будет такой, какую зададут машины.

– Ага, ага, – успел ответить Холстен, а потом кто-то с силой толкнул его в спину, заставляя ускориться.

– Что? – вопросил мужчина рядом с ним, бросая на него подозрительный взгляд.

Холстен догадался, что голос Лейн не транслировался остальным – только ему.

– Ты совершенно безнадежен, старик, – негромко проговорила она. – Эти маски регулируются языком, понимаешь? Нет, конечно, – и эти шуты тоже не понимают. Ты можешь достать языком четыре клавиши. Вторая – выбор меню для связи. Потом третья – для приватного канала. Выбирай девять. Она будет у тебя на дисплее.

Он почти десять минут с этим бился, слюнявя клавиши и жутко боясь, что одним неправильным плевком отключит подачу воздуха. В итоге он смог справиться только тогда, когда их сопровождающие остановились для какого-то жаркого спора.

– Ну как?

– Достаточно четко, – сухо откликнулась Лейн. – И насколько глубоко мы в жопе, а?

– Это все, что ты хотела сказать?

– Слушай, Мейсон: они меня ненавидят. Я хотела сказать, что тебе надо бы уговорить их, чтобы они тебя отпустили. Скажи, что ты хреновый заложник, или что ты им не нужен, или еще что…

Он моргнул, пытаясь заглянуть ей в глаза, но увидев только лампы, отраженные от ее пластикового визора.

– А ты?

– А я на порядок глубже тебя в жопе, старик.

– Они все в жо… в беде, – откликнулся он. – На ту планету никому не попасть.

– Как знать. Я ничего такого не планировала, но над этой проблемой размышляла.

– Шевелитесь! – неожиданно рявкнул Скоулз – а потом в них начали стрелять откуда-то впереди.

Холстен мельком увидел пару фигур в какой-то броне: темные пластиковые пластины на блестящей серой ткани – надо полагать, полное облачение отряда безопасности. Они продвигались вперед, неловко держа винтовки, – а Скоулз вытащил Лейн, поставив перед собой.

– Назад, или она умрет первая! – проорал он.

– Это ваш единственный шанс сдаться! – сказала одна из фигур голосом, который, возможно, принадлежал Карсту. – Оружие на пол, засранцы!

Один из мятежников выстрелил в него – и тут же стрелять начали все. Холстен увидел, как одна из фигур пошатнулась, а вторая рухнула навзничь. Однако это было результатом кинетической энергии пуль: упавший тут же сел, поднимая оружие.

– Визоры! Цельтесь в лицо! – крикнул Скоулз.

– Тоже пуленепробиваемые, тупица, – буркнула Лейн Холстену в ухо.

– Стойте! – заорал классицист. – Прекратите! Прекратите!

Лейн дернулась в хватке Скоулза и невероятно громко взвыла.

– Дурень! Ты меня оглушил! – рявкнула она.

Мужчина рядом с Холстеном схватил его за локоть, собираясь превратить во второй живой щит, но классицист инстинктивно отпрянул. В следующую секунду мятежник уже лежал на полу, и по его костюму расплывались три темных пятна. Все случилось так быстро, что Холстен не успел на это отреагировать.

Одному из мятежников – женщине – удалось сблизиться с безопасниками, и Холстен увидел выблеск ножа. Он как раз думал о том, насколько это слабая угроза, когда она воткнула лезвие в одного из противников и вспорола ему руку. Серый материал расходился неохотно, пластина брони отскочила… Раненый безопасник задергался, а его спутник (Карст?) повернулся и стал в нее стрелять, но пули разлетались и отскакивали от брони его соратника.

– Шевелись! – Скоулз уже бежал, таща за собой Лейн. – Закрой дверь между нами и ними. Дай нам время. Разогревай и готовь шаттл!

Последний приказ, видимо, предназначался еще кому-то из сподвижников, уже забравшемуся в отсек.

Им вслед стреляли, и, пока они бежали, по крайней мере еще один мятежник просто упал и не встал. А потом Нессель уже стала задвигать за их спинами тяжелую дверь, сгорбившись над пультом и, похоже, пытаясь их каким-то образом заклинить, чтобы еще немного задержать безопасников. Скоулз оставил ее за этим делом, но она вскоре догнала основной отряд, демонстрируя неожиданное проворство.

«Значит, в шаттле ждать отставших не будем». Холстен видел, что его шансы оказать сопротивление падают. Он начал ковыряться в управлении маской, пока снова не вышел на общий канал.

– Послушайте меня, Скоулз, и вы все, – начал он. Один из мятежников отвесил ему подзатыльник, но Холстен не стал реагировать. – Я понимаю, что вы решили, что у вас будут какие-то шансы, если вы улетите с корабля и возьмете курс на терраформированную планету. Возможно, вы видели изображение того паука, который там живет, – и да: у вас есть оружие. У вас есть вся техника с шаттлов. Пауки – не проблема, конечно. Но серьезно: спутник не станет слушать нас, что бы мы ни говорили. Думаете, иначе мы не были бы сейчас на этой проклятой планете? Он чуть было не взрезал весь «Гильгамеш» – и он взорвал целый отряд дронов, которые пытались туда подобраться. А вот ваш шаттл намного меньше «Гилли» и намного менее верткий, чем дроны. И говорю вам прямо: я не знаю, что сказать такого, что бы подействовало на то психованное нечто, что сидит в том спутнике.

– Так придумай что-то, – холодно отозвался Скоулз.

– Но я же говорю… – продолжил было Холстен – и тут они ворвались в отсек шаттлов. Он оказался неожиданно маленьким – и всего с одним кораблем. Только теперь он понял, что ничего не знает об этой стороне корабельного устройства. Стояла ли тут специальная яхта для прогулок капитана, или все шаттлы стояли по отдельным отсекам, или что? Он был тут полным нулем – не его область, ему это знать не нужно было.

– Послушайте же!.. – не сдавался он.

– Они совершили ошибку и показали нам, каким будет наш новый дом, – раздался голос Нессель. – Готова поклясться: капитану даже в голову не приходило, что кто-то посмеет бросить вызов его божественной мудрости. Говори, что хочешь, доктор Мейсон, но ты-то этого не видел. Не видел, каково там.

– Мы лучше рискнем столкнуться с пауками и искусственным интеллектом, – поддержал ее Скоулз.

– Это не искусственный интеллект…

Но его уже запихивали в шаттл, и Лейн вместе с ним. Он снова слышал выстрелы, но определенно не так близко, чтобы это что-то изменило.

– Открыть отсек! Отключить систему безопасности! – приказал Скоулз. – Если они идут за нами, проверим, как эти их костюмы выдерживают вакуум.

Лейн пробормотала – только для Холстена: «Выдерживают».

Он почувствовал, как реакторы шаттла начали выдвигать их наружу. Ему предстояло покинуть «Гильгамеш» – впервые за две тысячи лет.

В кабине шаттла было тесно. Половина бунтовщиков удалилась в трюм, где, как надеялся Холстен, имелись страховочные ремни и сетки. Ускорение говорило всем незакрепленным объектам (и людям), что низ находится на корме корабля, а когда они достигнут той скорости, которую экономия топлива сочтет безопасно максимальной, никакого «низа» вообще не останется.

Холстен с Лейн заняли два задних кресла в кабине, где за ними могли присматривать. Сам Скоулз уселся рядом с пилотом, а Нессель и еще двое устроились за ними за пультами.

Они удалялись от «Гильгамеша», и от вызванного ускорением давления у Холдена свело живот. На секунду ему показалось, что он сейчас отправит содержимое своего желудка в люк трюма у него за спиной, но это чувство быстро прошло. В его крови еще оставалось полно веществ из стазис-камеры, которые успешно боролись с внезапным ощущением неустойчивости.

Как только шаттл покинул корабль, Лейн тут же сказала ему:

– Не снимай маску. Нам нужен защищенный канал.

Ее напряженно-сдержанный голос звучал в приемнике рядом с ухом Холстена.

Действительно, оказавшись в среде, которая была у мятежников под контролем, они начали снимать дыхательные маски. Один из них потянулся за маской Лейн, но та резко вздернула голову, так что маска осталась закрывать ей рот, словно высокотехническая повязка. Холстен попытался проделать то же, но в результате просто устроил неловкую борьбу в перетягивание с тем, кто захотел ее забрать.

– Ну и пошел ты, – сказали ему. – Задыхайся, если хочешь.

С этим мятежник отвернулся. Лейн быстро подалась к Холстену и вцепилась зубами в резиновый клапан, чтобы стащить ему маску, как свою. На мгновение она задержалась – щека к щеке, глаз к глазу, – и у него возникло ощущение жутко неуместной близости, словно она собралась его поцеловать.

А потом она снова села прямо, и они вдвоем остались в одинаково неловко надетых масках. Холстен подумал: «Неужели сразу не видно, что мы – заговорщики?»

Однако у мятежников были другие заботы. Один из мужчин за пультом явно пытался отразить попытки «Гильгамеша» взять шаттл под контроль, а Нессель и еще одна женщина докладывали о готовности корабельных систем. Послушав их какое-то время, Холстен понял, что они смотрят, есть ли у корабля-ковчега какое-то оружие, которым там воспользуются. «Они даже этого не знали!»

«Они рассчитывают, что наше с Лейн присутствие их спасет? Если да, то они недостаточно внимательно слушали Гюина».

Наконец Лейн подала голос, чтобы ее все слышали, – но он прозвучал и у Холстена над ухом:

– На «Гильгамеше» есть только противоастероидная установка, но она направлена вперед. Если вы не станете демонстрировать задницу передним камерам, вам ничего не прилетит.

На нее посмотрели недоверчиво, но доклады Нессель вроде бы это подтвердили.

– А что случилось бы, если бы астероид летел нам в бок? – спросил Холстен.

Лейн бросила на него взгляд, явно говоривший, что сейчас это не имеет никакого значения, но ответила:

– Вероятность исчезающе мала. Это было бы слишком ресурсозатратно.

– Защитить все человечество? – вопросила Нессель, больше для того, чтобы уколоть Лейн.

– «Гилли» проектировали инженеры, а не философы. – Иза Лейн пожала плечами – насколько это было возможно со скованными руками. – Освободите меня. Мне надо работать.

– Останешься на месте, – сообщил ей Скоулз. – Мы уже оторвались. Они же не станут разворачивать «Гилли» и лететь за нами. Мы половину системы пересечем, пока они будут набирать скорость.

– И как далеко вас доставит эта жестянка? – вызывающе спросила Лейн. – Какие у вас припасы? Сколько топлива?

– Достаточно. И мы всегда знали, что пути назад не будет.

– Вы и путь вперед не пролетите, – возразила ему Лейн.

Скоулз моментально расстегнул ремень кресла и пролетел разделяющее их небольшое расстояние, перебирая руками спинки кресел. Двигался он, как рыба, без труда: он явно проходил подготовку тогда, дома.

– Если «Гилли» не может стрелять, то мне становится непонятно, зачем ты вообще нам нужна, – бросил он.

– Потому что вам не о «Гильгамеше» надо беспокоиться. Убийца – тот спутник. У него есть оборонительный лазер, который нарежет этот кораблик на мелкие кусочки. Установка «Гильгамеша» – ничто по сравнению с ним.

– Вот зачем с нами уважаемый доктор Мейсон, – сообщил ей Скоулз, нависая над ней тучей.

– Вам надо пустить меня к вашим системам. Дать мне полный доступ и позволить вскрыть вашу гребаную панель связи. – Лейн широко улыбнулась. – Или мы все равно трупы, даже если он стрелять не будет. Мейсон, скажи им. Расскажи, как с нами поздоровалась доктор Аврана Керн.

Ускорение уменьшалось: невесомость сменяла тяжелую руку, которая вдавливала Холстена в кресло. Секунду классицист не понимал, чего от него хотят, но потом поймал взгляд Лейн и энергично кивнул:

– Он полностью захватил наши системы. У нас не было абсолютно никакого контроля. Он за мгновение прошел по компьютерам «Гильгамеша», а нас отрезал. Он мог открыть все шлюзы, отравить воздух, отключить все камеры стазиса…

Он замолчал. В тот момент он недооценил все, что могло произойти.

– Кто это – доктор Аврана Керн? – спросил кто-то из мятежников.

Холстен и Лейн переглянулись.

– Это… она – то, что на спутнике. Вернее, она одна из того, что на спутнике. Там есть основные компьютеры, а еще есть нечто под названием Элиза, с которым я… Может, это искусственный интеллект – настоящий ИИ, или просто очень хорошо сделанный компьютер. А еще есть доктор Аврана Керн, которая тоже может быть ИИ.

– Или может быть чем? – поторопила его Нессель.

– Или может быть совершенно безумным человеком, оставшимся от Старой Империи, которому взбрело в голову, что не пустить нас на планету – это самая важная цель во всей вселенной, – выдавил он с трудом, обводя взглядом обращенные к нему лица.

– Мать! – сказал кто-то почти благоговейно.

Видимо, показания Холстена прозвучали убедительно.

– А может, у нее будет хорошее настроение, и она просто захватит системы шаттла и направит вас обратно к «Гильгамешу», – добродушно предположила Лейн.

– А кстати, – прервал их пилот, – похоже, мы не зря саботировали пусковые отсеки дронов. Признаков запуска нет, но… Погодите: «Гилли» отправляет за нами шаттл.

Скоулз стремительно развернулся и поплыл обратно, чтобы самому в этом убедиться.

– Гюин реально зол, – негромко проговорила Лейн Холстену на ухо.

– Он с ума сошел, – отозвался классицист.

Она бесстрастно на него посмотрела, и на секунду ему показалось, что она собирается защищать капитана, но услышал:

– Ага… Нет, он точно псих. Наверное, как раз такой псих и мог бы сюда добраться, но это безумие начинает выходить за рамки.

– Нам приказывают выключить двигатели, сдать оружие и выдать пленных, – передал пилот.

– А с чего они решили, что мы это сделаем теперь, когда побеждаем? – заявил Скоулз.

Взгляд, которым обменялись Лейн и Холстен, выразил их общее мнение: тут настоящий двойник Фрая Гюина по духу.

А потом Скоулз снова завис над ними, глядя сверху вниз.

– Ты понимаешь, что мы тебя убьем, если ты попытаешься что-то устроить? – сказал он Лейн.

– Не так просто запомнить все варианты того, как это предприятие меня убьет… но, да, это один из них. – Она посмотрела на него, не дрогнув. – Но, честно, меня больше тревожит тот спутник. Вам надо немедленно нас освободить. Надо, чтобы я изолировала корабельные системы, чтобы та штука не смогла взять и все захватить.

– А почему бы вообще не отключить связь? – предложил один из мятежников.

– Удачи тебе в попытке помочь Мейсону уболтать тот спутник, если мы не будем передавать и принимать, – съязвила она. – Не стесняйтесь поставить кого-нибудь постоянно смотреть мне через плечо. Я даже готова комментировать все, что делаю.

– Если мы хоть на секунду останемся без тяги или управления, если мне покажется, что ты пытаешься нас притормозить, чтобы второй шаттл нас нагнал… – начал Скоулз.

– Знаю-знаю.

Хмурясь, предводитель мятежников достал нож и перерезал путы Лейн… а потом, подумав, и Холстену.

– Ты сиди здесь, – приказал он классицисту. – Тебе пока нечего делать. Когда она свою работу выполнит, ты будешь пытаться договориться со спутником.

Похоже, он не считал нужным угрожать смертью, чтобы держать Холстена в узде.

Лейн – неуклюжая из-за отсутствия притяжения – добралась до пульта связи и пристегнулась в кресле рядом с Нессель.

– Так, что нам здесь нужно… – начала она, но разговор тут же стал достаточно специфическим, и Холстен не смог за ним следить. Было ясно, что дело потребует времени, – как перепрограммирование, так и физическое отключение соединений между центром связи и остальными системами шаттла.

Холстен с радостью позволил себе заснуть. Уже отключаясь, он подумал, что это глупо, учитывая постоянную угрозу жизни и здоровью, не говоря уже о том, что совсем недавно он отсутствовал в мире примерно век. Однако стазис и сон не были чем-то одинаковым, и теперь, когда адреналин начал уходить из крови, он почувствовал себя опустошенным и безумно усталым.

* * *

Его разбудило прикосновение к плечу. Выходя из снов, которые почти не запомнились, он назвал имя из старого мира – человека, умершего за десять лет до того, как он оказался на борту «Гильгамеша», а сейчас мертвого уже тысячи лет.

Потом он спросил: «Лейн?» – потому что услышал женский голос, но это оказалась мятежница Нессель.

– Доктор Мейсон, – сказала она с тем любопытным уважением, которое, похоже, к нему питала, – они готовы.

Он расстегнул ремень кресла и позволил передавать себя из рук в руки под потолком, пока Лейн не смогла поймать его вытянутыми руками и втащить в кресло связиста.

– Где мы сейчас? – спросил он у нее.

– Я не ожидала, что буду так долго отрезать все контакты с приборами связи. Да еще эти наши друзья мне не доверяют и все время требовали остановиться, чтобы я не сделала какой-нибудь гнусности. Однако мы все-таки защитили все системы шаттла от любой внешней трансляции. Ни одна система не будет допускать никаких контактов, если они не заложены в самой конструкции шаттла – за исключением системы связи, а связь не взаимодействует с остальными нашими устройствами. Максимум, что сможет сделать доктор Аврана Керн, – это захватить пульт связи и орать на нас.

– И уничтожить нас с помощью лазеров, – напомнил ей Холстен.

– Ну да, и это тоже. Но тебе надо бы начать говорить ей, чтобы она этого не делала, прямо сейчас, потому что спутник уже начал давать сигналы.

Холстен почувствовал, как по всему его телу пробегает дрожь.

– Показывай.

Это было уже знакомое сообщение, идентифицирующее спутник как Сторожевое обиталище Брин Два и требующее, чтобы они не приближались к планете: точно такое же, какое получили на «Гильгамеше», когда в первый раз прервали сигнал бедствия.

«Но тогда его подали мы, а он не заметил нашего поддета. На этот раз мы в гораздо меньшем корабле – а он проявил инициативу. Что-то там по-прежнему бодрствует».

Ему вспомнилось, как электронный призрак Авраны Керн появился на экранах «Гильгамеша», а ее голос переводился на их родной язык (об этой языковой способности ни он, ни Лейн сообщать мятежникам не сочли нужным). Вместо этого он решил пока придерживаться официальной формы. Он подготовил сообщение «Могу ли я говорить с Элизой?», перевел его на имперский С и отправил, считая короткие минуты до возможного ответа.

– Посмотрим, кто сейчас дома, – прошептала ему в ухо Лейн, смотревшая ему через плечо.

Ответ пришел – и оказался в равной мере пугающим и успокаивающим – последнее потому, что ситуация на спутнике хотя бы осталась прежней.

«В настоящее время вы направляетесь на карантинную планету, и всякое вмешательство в жизнь этой планеты недопустимо. Любой контакт с миром Керн встретит немедленный отпор. Никоим образом не контактируйте с планетой».

«Обезьяны обезьяны вернулись хотят отнять мой мир тут только я и мои обезьяны они не такие они кажутся именно такими говорят что с Земли но я-то знаю крысы они крысы с тонущего корабля Земли потонула и не слова ни слова ничего»

Перевод дался легко. Нессель, стоявшая у него за вторым плечом, озадаченно крякнула.

«Элиза, мы не станем вмешиваться. Мы – научная экспедиция, присланная проверить ход вашего эксперимента. Прошу подтвердить разрешение на посадку».

Ожидание ответа было таким же нервирующим, как и раньше.

– Есть какие-то предположения насчет дальности действия его лазеров? – спросил он у Лейн.

– Если судить по дронам Карста, у нас четыре часа девятнадцать минут. Распорядись ими с пользой.

«В разрешении приблизиться к планете отказано. Любая попытка это сделать встретит смертельный отпор за счет развернутых научных установок. Изоляция экспериментального обиталища приоритетна. Будьте любезны немедленно изменить свой курс».

«Грязные ползучие крысы хотят заразить моих обезьян не говорят со мной это так долго Элиза почему они не говорят почему не зовут меня мои обезьяны молчат совсем молчат говорить могу только с тобой а ты мое сломанное отражение»

«Элиза, я хотел бы поговорить с твоей сестрой Авраной», – тут же написал Холстен, ощущая, как время уходит, как отпущенные им секунды песком осыпаются вниз.

– Приготовьтесь, – предупредила всех Лейн. – Если мы не справимся, то можем потерять все, возможно, включая жизнеобеспечение.

Голос, заговоривший через пульт связи – не запросив ни у кого разрешения, – придерживался на этот момент имперского С, однако высокомерный тон Холстен узнал без труда. Содержание сводилось к еще более агрессивному требованию изменить их курс.

«Доктор Керн, – отправил ей Холстен сообщение, – мы здесь, чтобы наблюдать за вашим грандиозным экспериментом. Мы ничего не станем менять на планете, но ведь какая-то форма наблюдения допустима? Ваш эксперимент идет уже очень долго. Разве он уже не должен был завершиться? Не можем ли мы вам помочь? Может быть, если мы соберем данные, вы смогли бы их использовать?»

По правде говоря, он толком не знал, в чем заключался эксперимент Керн (хотя кое-какие теории у него к этому моменту уже появились), и сейчас просто использовал то, что почерпнул из потока сознания самой Керн, который передавался параллельно с трезвыми словами Элизы.

«Ты лжешь, – пришел ответ, ну него оборвалось сердце. – Думаешь, мне не слышны переговоры в этой системе? Вы – беглецы, преступники, крысы среди крыс. Преследующий вас корабль уже попросил меня обездвижить ваше судно, чтобы вас можно было привлечь к ответу».

Холстен смотрел на эти слова, отчаянно пытаясь что-то придумать. В какой-то момент он вел с Керн переговоры честно, словно сам был бунтовщиком. Он чуть было не забыл про свой статус заложника.

Его пальцы потянулись отправить следующее послание: «Ну, так почему бы это не сделать»…

К его уху прижалось что-то холодное. Он скосил глаза и увидел жесткое лицо Нессель.

– Даже не думай, – сказала она ему. – Если этот корабль остановят, ты с инженером до освобождения не доживешь.

– Если ты здесь выстрелишь, то, скорее всего, пробьешь дыру в корпусе, – бросила ей Лейн.

– Так не давайте мне повода. – Нессель кивком указала на пульт. – Пусть ты и специалист, доктор Мейсон, но не считай, будто я не понимаю почти все.

«Как это типично, что именно сейчас я нашел способную ученицу», – с отчаянием подумал Холстен.

– И что мне прикажешь говорить? – вопросил он. – Ты ведь слышала: она знает, кто мы. Она принимает все сообщения с «Гильгамеша» и второго шаттла.

– Расскажи ей про лунную колонию! – приказал Ско-улз. – Расскажи, к чему они нас принуждали!

– С чем бы мы сейчас ни разговаривали, оно с конца Старой Империи находилось на спутнике, который меньше нашего шаттла. И ты рассчитываешь на сочувствие? – изумилась Лейн.

«Доктор Керн, мы – люди, как и вы, – написал ей Холстен, хоть сам и не был уверен, так ли это. – Вы могли уничтожить «Гильгамеш», но не стали. Я понимаю, насколько вам важен ваш эксперимент (еще одна ложь), но прошу вас: мы люди. Я на этом судне в качестве заложника. Я ученый, как и вы. Если вы поступите так, как говорите, меня убьют».

Эти слова в переводе на Имперский С походили на трактат, словно Холстен Мейсон уже стал фигурой, вошедшей в анналы и ставшей объектом споров ученых мужей позднейшего периода.

Перерывы между сообщением и ответом с приближением к планете становились все короче.

«В настоящее время вы направляетесь на карантинную планету, и всякое вмешательство в жизнь этой планеты недопустимо. Любой контакт с Миром Керн встретит немедленный отпор. Никоим образом не контактируйте с планетой».

«Мне нет до них дела так тяжело вся планета моя им нельзя вмешиваться эксперимент должен продолжаться или зачем все это было если обезьяны со мной не заговорят и мои обезьяны это все что осталось от людей а теперь летят эти крысы это крысы»

– Нет! – крикнул Холстен, поразив всех мятежников. – Только не обратно к Элизе!

– Что тут происходит? – вскинулся Скоулз. – Нессель?..

– Мы… вроде как оказались на шаг дальше.

Холстен откинулся в кресле, не имея никаких идей.

А потом Скоулз вдруг сказал ему в ухо:

– Значит, вы? У тебя идей не осталось?

В его словах появился опасный подтекст.

– Погоди! – сказал Холстен, но еще одну гибельную секунду его голова оставалась совершенно пустой.

Ничего нет.

А потом вдруг что-то появилось.

– Лейн, у нас остались те съемки дрона?

– А! – Лейн поспешно переместилась к другому пульту, отпихнув мятежника, который за ним сидел. – Запись Карста? Я… Да, есть.

– Переведи ее на пульт связи.

– Уверен? Только…

– Прошу тебя, Лейн.

Обойти изоляцию коммуникации, не подвергая весь шаттл опасности заражения, оказалось на удивление сложно, однако Лейн с кем-то из мятежников создала второй изолированный ящик с данными, а потом подсоединила к системе связи. Холстен представил себе, как невидимое воздействие доктора Керн затапливает новое соединение – и обнаруживает новый тупик.

«Доктор Аврана Керн, – подготовил он новое сообщение, – думаю, вам следует пересмотреть свое решение относительно потребности в наблюдателе для вашего экспериментального мира. Когда в прошлый раз наш корабль пролетал мимо вашей планеты, удаленная камера запечатлела там несколько изображений. Думаю, вам стоит их увидеть».

Это была авантюра, жуткая ставка, сделанная в игре с теми обезумевшими фрагментами Керн, которые еще обитали на спутнике, но ему к затылку приставили пистолет. И потом – он испытывал некое исследовательское любопытство. «Как ты отреагируешь?»

Он отправил сообщение и файл, предположив, что недавнее знакомство Керн с системами «Гильгамеша» позволит ей расшифровать данные.

Через считаные минуты со спутника пришло непонятное сообщение – практически одни помехи, – а потом:

«Ожидайте дальнейших указаний. Ожидайте дальнейших указаний».

«Что вы сделали смогши обезьянами? Что вы сделали смогши обезьянами?»

А потом – ничего, полное прекращение передач со спутника, так что в челноке принялись жарко обсуждать, что Холстен сделал и чего он, возможно, добился.

### 3.6 Dulce et Decorum est[1]

В Большом Гнезде нет строгой иерархии. По человеческим меркам паучье общество выглядит как некая работоспособная анархия. Социальный статус – это все, а завоевывается он с помощью вклада. Те сообщества, чьи воины приносят победы в боях, чьи ученые совершают открытия, где имеются самые изящные танцоры, красноречивые рассказчики или умелые мастера, обретают невидимый статус, который обеспечивает им поклонников, подарки, услуги, еще более многочисленные толпы лебезящих самцов, готовых на них работать, просителей, стремящихся внести свой вклад в уже существующую копилку сообщества. Их социум гибок, и способная самка может добиться удивительной социальной мобильности. Или, как они сами это видят, их культура – это сложная паутина связей, которая заново выплетается каждое утро.

Одна из главных причин, почему все это работает, – это то, что относительно неприятную работу выполняют самцы, которые в противном случае вообще не имеют права укрываться в Гнезде: они обязаны иметь свое назначение или покровительницу. Тяжелый труд – лесные работы, сельское хозяйство и тому подобное – в основном ложится на колонии одомашненных муравьев, которыми пауки Большого Гнезда манипулируют так, чтобы они работали совместно с ними. В конце концов муравьи работают, потому что такова их природа. Они не обладают склонностью или способностью задумываться над более абстрактными проблемами, а потому такая возможность была бы им ни к чему. С точки зрения муравьиных колоний они неплохо процветают в той особой искусственной среде, в которой оказались. Их колонии не представляют себе, что именно дергает их за веревочки и как их труд похищают, чтобы он служил Большому Гнезду. Все работает без сучка и задоринки.

Это паучье общество сейчас нагружено до предела. Приближающаяся муравьиная армия требует жертв, но в отсутствие строгой иерархии некому решать, кто именно будет жертвовать и ради кого. Если ситуация еще сильнее ухудшится, Большое Гнездо начнет распадаться, рассыпаться на небольшие спасающиеся бегством подразделения, так что от взлета паучьей культуры останутся одни воспоминания. Или же может появиться какой-нибудь великий вождь, который возьмет себе всю власть ради общего блага, а позже, если примеры из истории человечества окажутся правомерными ориентирами, ради своего собственного блага. Но в любом случае того Большого Гнезда, которое знает Порция, больше не будет.

Это не первая оставленная столица. В своем неуклонном продвижении по континенту муравьиная колония уничтожила сотню отдельных, непохожих и уникальных культур, которых мир больше не увидит, убивая индивидов и перекраивая образы жизни. Но такое всегда творила любая орда завоевателей, следующая своему декларируемому предназначению.

Военные подвиги Порции принесли ее сообществу некоторое уважение, однако их главной ценностью сейчас является Бьянка, одна из самых почитаемых и непредсказуемых ученых Гнезда. Она улучшила жизнь представителей своего народа дюжиной различных способов, ибо ее разум способен находить решение проблем, которые незаметно для окружающих им мешали. А еще она отшельница, которой нужно только одно: проводить свои эксперименты (довольно распространенное свойство тех, кто стремится совершенствовать свои унаследованные Понимания), что очень устраивает и сообщество Порции, потому что иначе Бьянка могла бы решить, что ей причитается значительно большая часть общих достижений.

Тем не менее, когда она отправляет посланца, ее товарки спешат на зов. Если Бьянке вдруг покажется, что ее недооценивают, ее с радостью примут в любое сообщество Большого Гнезда.

Бьянка находится не в самом Большом Гнезде. Истинная наука требует определенного уединения – хотя бы для того, чтобы ее наиболее неожиданные результаты можно было безопасно сдерживать. Народ Порции по своей природе предрасположен решать проблемы и, как правило, перебирает подходы, пока не найдется успешный. При работе с летучими веществами это может стать недостатком.

Порция обнаруживает, что нынешняя лаборатория Бьянки находится неподалеку от одного из местных муравейников. Приближаясь к муравейнику по дороге, отмеченной так, чтобы муравьи ее избегали, она и сама ощущает нежелание идти: часто останавливается, а порой невольно поднимает передние лапы и демонстрирует клыки. Установившуюся ассоциацию между муравьями и конфликтом трудно разрушить.

Помещение, в котором обнаруживается Бьянка, могли выкопать сами муравьи перед тем, как их изгнали из гнезда, применив определенные запахи. Такие меры предпринимались в прошлом, чтобы защитить поселение от нападения разрастающейся суперколонии муравьев, однако без особого успеха. Муравьи всегда находят какой-то путь, а огонь феромонами не остановишь.

Шелк покрывает стены помещения, а к потолку подвешена сложная дистилляционная установка, обеспечивающая исходники для смесей Бьянки. В боковой комнате находится загон с какой-то живностью: возможно, для эксперимента, а может – просто как удобное пропитание. Бьянка следит за всем предприятием с потолка: ее многочисленные глаза следят за всем, педипальпы и топающие лапы отдают приказы подчиненным, если тем требуются ее наставления. От расположенного наверху входа поступает немного света, но Бьянка стоит выше смены дня и ночи и вырастила культуры светящихся желез, полученные от личинок жуков: они сверкают в ткани на ее стенах, словно суррогатные созвездия.

Порция спускается в помещение, отмечая, что часть пола также открыта, давая подход к расположенной ниже муравьиной колонии. Сквозь тончайшую шелковую ткань она видит постоянную хаотическую суету насекомых, занимающихся своими делами. Да: они непрестанно, хоть и неосознанно, трудятся ради процветания Большого Гнезда, но если бы Порция взрезала эту мембрану и зашла на их территорию, ее ждала бы та же участь, какую муравьи готовят всем незваным гостям, – если бы у нее при этом не было какой-то химической контрмеры, которая бы ее охраняла.

Она приветствует Бьянку быстрыми движениями педипальп, возобновляя их знакомство: этот обмен содержит четко выверенное резюме их статуса относительно друг друга и в сообществе в целом, те различия в опыте и в уважении, которым пользуется Бьянка.

Ответ алхимика небрежен, но не невежлив. Попросив Порцию подождать, она обращает взгляд основных глаз на активную работу в лаборатории, удостоверяясь, что все процессы можно на несколько минут оставить без ее внимания.

Порция снова смотрит на идущую внизу деятельность – и испытывает потрясение. «Твои помощники – самцы!»

«Действительно», – соглашается Бьянка, заканчивая позой, которая говорит о том, что эта тема не нова.

«Мне казалось, что они не способны справиться с такой сложной работой», – предполагает Порция.

«Распространенное заблуждение. При должной подготовке и нужных врожденных Пониманиях они вполне способны справляться с повседневными задачами. Я раньше приглашала самок, но это приводит к слишком большому количеству статусных конфликтов и заставляет постоянно доказывать мое главенство. Слишком часто меряются лапами друг с другом… и со мной… чтобы продуктивно работать. Так что я остановилась на этом решении».

«Но они же должны постоянно пытаться за тобой ухаживать», – недоуменно отзывается Порция.

Действительно, чего еще самцам нужно от жизни?

«Ты слишком много времени провела в домах лентяек, – упрекает ее Бьянка. – Я выбираю помощников за преданность делу. А если я время от времени и принимаю их репродуктивный материал, то только для того, чтобы сохранить новые Понимания, которые мы здесь получаем. В конце концов, если они что-то знают и я это знаю, то велика вероятность того, что потомство унаследует это Понимание».

У Порции такой ход рассуждений вызывает дискомфорт, что видно по изменению ее позы и быстрым движениям педипальп:

«Но самцы же не…»

«Самцы способны передать своему потомству знания, полученные в ходе жизни: это для меня установленный факт. – Бьянка топает сильнее, чтобы перекрыть своими словами незаконченное высказывание Порции. – Мнение, будто они способны передавать только Понимания своей матери, безосновательно. Радуйся за наше сообщество, что хотя бы я это понимаю: я стараюсь выбирать самцов, вылупившихся в наших яслях, так как они с большей вероятностью уже обладают достойными передачи Пониманиями, а кумулятивный эффект должен усилить и обогатить нашу наследственность в целом. Полагаю, это войдет в общую практику еще до нашей с тобой смерти. Когда у меня появится время, я начну обменивать это Понимание с теми немногими членами других групп, которые способны оценить логичность таких действий».

«При условии, что кому-то из нас будет даровано столько времени, – решительно заявляет ей Порция. – Я пробуду в Большом Гнезде недолго, сестра. Чем я могу тебе помочь?»

«Да, ты была в Семи Деревьях. Расскажи мне об этом».

Порция удивлена тем, что Бьянка настолько хорошо осведомлена о ее перемещениях. Она делает вполне достойный отчет, сосредотачиваясь в основном на военных аспектах: тактике защитников, вооружении врага. Бьянка внимательно слушает, запоминая значимые детали.

«Многие в Большом Гнезде считают, что нам не выжить, – говорит Бьянка, когда Порция заканчивает. – Ни одна из групп не хочет заслужить всеобщее презрение, бросив нас первой, но это произойдет. Стоит уйти одной, навести мосты, и начнется всеобщее бегство. Мы уничтожим самих себя и потеряем все, чего добились».

«Это представляется вероятным, – соглашается Порция. – Я недавно побывала в Храме. Даже жрица казалась неуверенной».

Бьянка на мгновение прижимается к потолку в позе тревоги.

«Говорят, послание заражено, что есть другие Посланники. Я говорила с одной жрицей, и та сказала, что почувствовала в кристалле новое послание – в неурочное время и без смысла – просто набор хаотичных колебаний. У меня нет этому объяснения, но это тревожит».

«Возможно, то послание предназначается муравьям».

Порция смотрит на суетящихся внизу насекомых. Чувственный образ «набор хаотичных колебаний» представляется уместным.

«Ты не первая высказала это предположение, – сообщает ей Бьянка. – К счастью, мои собственные мысли относительно послания и Посланника именно что только мои и не мешают мне заниматься спасением нашего гнезда. Идем со мной. Я изыскала новое оружие и нуждаюсь в твоей помощи по его развертыванию».

Впервые за много дней Порция испытывает внезапную надежду. Если кто-то и способен найти путь вперед, то именно Бьянка.

Она идет за алхимиком в загон для животных – и среди них видит беспокойную группу жуков, размерами с муравья: максимум двадцать сантиметров. Они темно-красного цвета и особенно примечательны усиками, развернутыми в диск из тонких волосинок, словно круглые веера.

«Я вроде уже таких видела», – неуверенно говорит Порция замедленными движениями.

«Столь выдающаяся противница наших врагов, как ты, скорее всего, должна была видеть, – подтверждает Бьянка. – Это существа с необычными привычками. Мои помощники с риском для жизни спускались в колонию под нами, чтобы их разыскать. Они живут среди муравьев, но тем не менее целы и невредимы. Они даже едят личинок муравьев. Судя по сообщениям моих помощников, сами муравьи считают себя обязанными кормить эти существа».

Порция выжидает. Сейчас любые слова с ее стороны будут бесполезны. Бьянка уже распланировала всю их встречу, момент за моментом, до успешного завершения.

«Нужно, чтобы ты собрала способных и надежных воинов, наверное, двадцать четыре, – сообщает ей Бьянка. – Вы будете отважными. Вы испытаете мое новое оружие, и если оно не сработает, вы, скорее всего, умрете. Мне нужно, чтобы вы вышли к армии, идущей на нас. Нужно, чтобы вы вошли в самое ее сердце».

* * *

Теперь уже нельзя проникнуть в колонию, просто взяв головы и вырезанные ароматические железы. Суперколония создала себе защиту: ведущуюся вслепую химическую гонку вооружений хитроумные пауки проиграли. Теперь муравьи используют химический эквивалент шифра, который изменяется со временем и в различных подразделениях расползающейся колонии, и народу Порции не удалось за этим угнаться. Химическое оружие, которое пауки используют, чтобы смутить врагов и разрушить между ними связи, действует недолго и почти незаметно в громадных массах противника.

Усилившаяся защита колонии привела к катастрофическим последствиям для целого ряда видов. Муравейники – это обособленные экосистемы, и многие виды существуют в ненадежном соседстве с ними. Некоторые – такие как тля – обеспечивают услуги, и муравьи активно их культивируют. Другие ведут паразитарный образ жизни: клещи, жуки, клопы, даже мелкие паучки. Все они приспособились воровать еду с муравьиных столов или поедать своих хозяев.

Теперь большинство таких видов из суперколонии исчезли. В ходе адаптации для борьбы с внешним врагом использованная муравьями усиленная химическая шифровка выявила и уничтожила десятки незваных гостей внутри муравьиной территории. Однако очень немногочисленным видам удалось выжить за счет хитроумия и повышенной приспосабливаемости. Среди них самыми успешными оказались жужелицы-пауссины, которых как раз изучает Бьянка.

Пауссины жили в муравейниках миллионы лет, используя множество различных способов, заставляющих хозяев их принимать. Теперь над ними поработал нановирус, и хотя разумностью они уступают Порции, но все же обладают неким хитроумием и способностью взаимодействовать, а свой универсальный набор феромонов используют весьма дальновидно.

Каждый отдельный пауссин имеет набор веществ, которые манипулируют окружающими муравьями. Каждый отдельный муравей – слепец, живущий в мире, который целиком построен на обонянии и осязании, – может быть обманут. Выделяемые пауссинами вещества создают для них иллюзорный мир, заставляя завороженные отряды внутри муравейника выполнять их приказы. На счастье Порции и ее народа, пауссины еще не достигли того уровня разумности, который бы позволил им смотреть дальше своего нынешнего существования в качестве эгоистичной пятой колонны среди муравьев. Легко можно представить себе альтернативный ход истории, при котором продвигающаяся вперед муравьиная армия стала бы просто многомиллионнотелой марионеткой тайных жуков-повелителей.

Меняющиеся химические коды колонии – постоянная проблема для пауссинов, и жуки непрерывно обмениваются соединениями, чтобы снабдить каждого самыми эффективными ключами взлома и переписывания муравьиного программирования. Тем не менее возможность обеспечить незаметную жизнь среди муравьев дает тайное оружие пауссинов: это усовершенствование их древнего запаха, который был замечен Бьянкой и глубоко ее заинтересовал.

Порция внимательно выслушивает предлагаемый Бьянкой план. Предприятие балансирует где-то между опасным и самоубийственным. От Порции и ее сподвижников требуется найти армию муравьев, устроить на нее засаду и пройти внутрь нее мимо множества охранников так, будто их вообще не существует. Порция уже прикидывает варианты: атака сверху со спуском с ветвей или тканого настила, нырок в надвигающийся поток муравьиных тел. Бьянка, конечно, этот момент уже продумала. Они отыщут эту армию, когда она остановится на ночь в громадной крепости, составленной из тел ее солдат.

«Я разработала нечто новое, – объясняет Бьянка. – Доспехи. Но надеть их можно будет только перед самой атакой».

«Достаточно прочные, чтобы остановить муравьев?»

Порция выражает оправданный скепсис. На теле паука слишком много уязвимых мест, сочленений, в которые могут впиваться муравьи.

«Не столь примитивно. – Бьянке всегда нравилось хранить тайны. – Эти пауссины, эти жуки, они могут проходить через муравьиные колонии, словно ветер. И вы сможете».

Неуверенность Порции выражается в беспокойном подергивании педипальп.

«И тогда я буду их убивать? Столько, сколько смогу? Этого хватит?»

Поза Бьянки это отрицает.

«Я задумывалась над этим, но боюсь, что даже ты, сестра, не сможешь их остановить таким образом. Их просто слишком много. Даже если бы моя защита обеспечила тебе безопасность надолго, ты могла бы убивать муравьев сутки напролет, а они все равно не закончились бы. Ты не защитила бы от них Большое Гнездо».

«Тогда – что?» – вопрошает Порция.

«Есть новое оружие. Если оно будет работать… – Бьянка выплясывает свое раздражение. – Проверить можно только при применении. Оно действует на здешние маленькие колонии, но захватчики другие – более сложные, менее уязвимые. Тебе просто придется надеяться, что я не ошиблась. Ты понимаешь, чего я прошу: ради наших сестер, ради нашего дома?»

Порция вспоминает гибель Семи Деревьев: пламя, голодные орды насекомых, съеживающиеся тела тех, кому медлительность или ответственность не позволили бежать. Страх – универсальное чувство, и она ощущает его весьма остро. Ей отчаянно хочется сбежать от тех картин, больше никогда не сталкиваться с муравьями. Однако сильнее страха узы сообщества, родства, верности своему дому и своему народу. Многие поколения улучшений за счет успехов тех предков, кого вирус в наибольшей степени подвиг на сотрудничество с себе подобными, теперь вступают в дело. Бывают такие моменты, когда кому-то приходится делать то, что необходимо сделать. Порция – воительница, которую с детства тренировали и обучали, и теперь, в этот трудный момент, она будет готова отдать свою жизнь ради выживания целого общества.

«Когда?» – спрашивает она у Бьянки.

«Чем скорее, тем лучше. Созывай своих избранных, будьте готовы уйти из Большого Гнезда утром. Сегодня город в твоем распоряжении. Ты откладывала яйца?»

Порция отвечает утвердительно. Сейчас в ее теле нет кладки, которая была бы готова к вниманию самца, но в прошлом у нее было их несколько. Ее наследие, генетическое и приобретенное, сохранится, если пребудет само Большое Гнездо. В самом широком смысле она победит.

* * *

Этой ночью Порция разыскивает других воительниц – самок-ветеранов, на которых она сможет положиться. Многие из них входят в ее собственное сообщество – но не все. Есть и другие, рядом с которыми она сражалась, которых она уважает – и которые уважают ее. К каждой она подходит осторожно, прощупывая почву, сигнализируя свои намерения, излагая план Бьянки этап за этапом, пока не уверяется в них. Некоторые отказываются: их либо не убеждает сам план, либо у них не находится должной степени смелости, которая, по сути, должна быть почти что бесстрашием – преданностью долгу, почти такой же слепой, как у самих муравьев.

Однако вскоре у Порции уже есть отряд – и все они выходят на главные дороги Большого Гнезда, чтобы до момента сбора в полной мере насладиться этой ночью. Некоторые проведут время в своих домах, другие будут искать развлечений: танцы самцов, блестящее искусство ткачей. Те, кто готовы, примут ухаживания, а потом оставят кладку яиц в своем доме сообщества, чтобы сохранить себя в как можно более полной мере. Сама Порция с момента последней кладки узнала многое и чуть сожалеет, что эти Понимания, эти отдельные пакеты знаний, погибнут вместе с ней.

Она снова идет в Храм в поисках того эфемерного спокойствия, которое приносит поклонение, – но теперь помнит сказанное Бьянкой: что голос Посланника не один, что в кристалле присутствует тихий шепот, который тревожит жриц. И если раньше она всегда считала, что математическая безупречность послания должна иметь некое большее, высшее значение, чем составляющие его цифры, тогда и это изменение наверняка должно иметь более широкое значение – такое, которое не способен охватить жалкий паук, связывая и плетя знакомый перечень уравнений и решений. Тогда что же оно означает? Ничего хорошего, как ей кажется. Ничего хорошего.

Глубокой ночью она сидит на верхнем ярусе Большого Гнезда, глядя на звезды и гадая, какая именно точка света теперь шепчет кристаллам недоступные пониманию тайны.

### 3.7 война на небесах

Керн разорвала контакт полностью, предоставив шаттлу мятежников скользить к зеленой планете, ежесекундно сокращая громадное расстояние до нее. Холстен постарался заснуть, неловко свернувшись в кресле, которое идеально подходило для того, чтобы гасить перегрузки торможения… и больше ни для чего.

Он то задремывал, то снова просыпался, потому что отсутствие Керн не означало прекращения радиосвязи. Он понятия не имел, кто сделал первый вербальный выстрел, но теперь его постоянно будил непрекращающийся спор между Карстом на преследующем их шаттле и того, кто на тот момент сидел за пультом связи.

Карст был в своем тираническом репертуаре, голос «Гильгамеша», подкрепленный авторитетом стоящего за ним человечества (глаголящий устами его никем не избранного представителя, Фрая Гюина). Он требовал полной капитуляции без всяких условий, угрожал уничтожением в космосе (хотя даже Холстен знал, что шаттлы на такое не способны), неубедительно угрожал гневом уснувшего спутника и, исчерпав все возможности, переходил на личные оскорбления. У Холстена создалось впечатление, что Гюин возложил на Карста всю ответственность за бегство мятежников.

О нем и Лейн все-таки упоминали, что радовало. Видимо, в приказы Карста входило освобождение заложников, хотя, возможно, и не в качестве приоритета. Он потребовал разговора с ними, чтобы убедиться, что они еще живы. Лейн обменялась с ним парой едких фраз, которые не только удовлетворили его в этом отношении, но и лишили желания требовать большего. Он продолжал включать их возвращение живыми и здоровыми в список своих маниакальных требований, что было почти трогательно.

Мятежники в свою очередь забрасывали Карста собственными требованиями и убеждениями, весьма подробно расписывая все трудности, которые встали бы перед лунной колонией, и заявляя об отсутствии необходимости в ее создании. Карст отвечал теми же доводами, которые уже приводила Лейн, только излагая их менее внятно – словно бездумно повторяя чужие слова.

– А зачем они вообще за нами гонятся? – устало спросил Холстен у Лейн, когда эта ругань наконец полностью уничтожила всю надежду поспать. – Почему бы просто не отпустить нас, зная, насколько безнадежно все это дело? Ведь не ради же нас двоих?

– Не ради тебя, определенно, – уколола она, но, смягчившись, добавила: – Я… Гюин воспринимает все лично. – Это было сказано со странной интонацией, заставив его задуматься о том, какой именно опыт ей это показал. – Но дело не только в этом. Я один раз проверила способности основной команды по файлам «Гильгамеша».

– Доступ только у капитана, – отметил Холстен.

– Хорошим бы я была старшим бортинженером, если бы меня это остановило. Это же я написала почти весь режим доступа. Никогда не задумывался о том, в чем именно отличился наш господин и повелитель, что получил это место?

– Ну вот, теперь задумался.

– Долгосрочное планирование, представляешь? Способность принять цель и идти к ней, сколько бы шагов до нее ни было. Он один из тех, кто всегда видит на четыре хода вперед. Так что если он сейчас это делает, то это, может, и выглядит как уязвленная гордость, но у него наверняка есть веская причина.

Холстен задумался над этим, пока мятежники продолжали осыпать Карста руганью.

– Конкуренция, – пришел он к выводу. – В том случае, если мы все-таки пройдем мимо спутника и высадимся на планету, и переживем чудовищных пауков.

– Да, возможно, – согласилась Лейн. – Мы угребаем к Терраформе Б, или куда там еще, а потом возвращаемся через несколько столетий и видим, что Скоулз обжился на планете и, может, даже заключил сделку с Керн. Гюин…

– Гюину нужна эта планета, – договорил Холстен. – Гюин ищет способ победить спутник и захватить эту планету. Но ему не хочется сражаться за нее еще с кем-то.

– И больше того: если Скоулз действительно здесь обоснуется и отправит сообщение со словами: «Спускайтесь, пауки – душки», то что, если масса народа захочет к нему присоединиться?

– Так что, по сути, Гюину нельзя нас игнорировать. – А следом пришла еще одна мысль. – И, по сути, наилучшим результатом для него, не считая капитуляции, стал бы такой, где Керн разносит нас на кусочки.

Лейн выгнула брови и посмотрела в сторону ссоры.

– А мы можем услышать, если Карст что-то передает спутнику? – спросил у нее Холстен.

– Не знаю. Я могла бы пойти и выяснить, если эти шуты дадут мне попытаться.

– Думаю, надо.

– Да, наверное, ты прав. – Лейн отстегнулась и осторожно встала с кресла, что привлекло к ней внимание большинства мятежников. – Слушайте, можно мне на минутку на связь? Только…

– Он запустил дрон!

– А ну, показывай! – Скоулз рванулся вперед, схватил Лейн за плечо и пихнул ее, заставив отпустить спинку кресла Холстена и улететь к задней стенке кабины. – А ее ни к чему не подпускать, пока не поймем, что происходит!

Сзади послышались стук и ругань. Лейн на что-то налетела и поспешно нашла опору, чтобы не допустить рикошета.

– С каких это пор на шаттлах есть дроны? – вопросила Нессель.

– Некоторые рассчитаны на перевоз техники, а не груза, – ответил сзади голос Лейн.

– А что могут делать дроны? – спросил кто-то еще.

– Он может быть вооружен, – напряженно объяснил пилот. – Или могут нас просто им протаранить. Дрон может разгоняться быстрее нас, а мы вообще начали торможение.

Наверное, выпустили сейчас, потому что оказались достаточно близко.

– А почему это мы позволяем себя догнать? – заорал на него еще кто-то.

– Потому что нам надо затормозить, чтобы не пробить в планете дыру при посадке, идиот! – проорал в ответ пилот. – Пристегнитесь сейчас же!

«Дилетанты, – с нарастающим ужасом подумал Холстен. – Я на корабле, который намеревается сесть на неизвестной планете, и никто из них толком не понимает, что они делают».

Ощущение низа стремительно переместилось к носовой части: пилот пытался сбросить скорость. Холстен сражался с креслом, не сразу сумев зацепиться.

– Дрон быстро приближается, – сообщила Нессель.

Холстен сразу вспомнил, насколько быстро беспилотный кораблик преодолел расстояние между «Гильгамешем» и планетой в прошлый раз.

– Слушайте, – несчастным голосом спросила Лейн, с трудом пробираясь обратно вперед. – Между Карстом и спутником были какие-то переговоры?

– Что? – вопросил Скоулз, но тут из динамиков вырвался зубодробительный визг, заставивший всех зажать уши, а Нессель – беспомощно тыкать в пульт.

Холстен увидел, как губы Скоулза произносят слова: «Заткни его!» По досаде Нессель было видно, что у нее не получается.

А потом звук исчез – но он проложил дорогу знакомому голосу.

Он доносился из динамиков оглушительным громом разгневанного божества, произнося изящные древние слова имперского С, словно объявляя смертный приговор всем слышащим. Что было именно так.

Холстен перевел эти слова так:

«Это доктор Аврана Керн. Вас предупреждали, чтобы вы не возвращались на мою планету. Мне плевать на ваших пауков. Мне плевать на ваши картинки. Эта планета – мой эксперимент, и я не допущу, чтобы он был скомпрометирован. Если мой народ и их цивилизация погибли, тогда Мир Керн стал моим наследством, а не вашим, кто только обезьянничает, пытаясь повторить наш триумф. Вы утверждаете, что вы люди. Отправляйтесь быть людьми куда-нибудь еще».

– Она собралась нас уничтожить! – крикнул он.

Показавшуюся вечностью секунду мятежники молча смотрели друг на друга.

Лейн цеплялась за спинки кресел, бледная и осунувшаяся, ожидая дальнейшего.

– Значит, это все? – простонала она.

– Она говорит совсем не это! – запротестовала Нессель, но ее почти никто не услышал.

«Добро пожаловать в удел классицистов», – ехидно подумал Холстен и закрыл глаза.

– Шаттл меняет курс, – объявил пилот.

– Верни на прежний. Посади нас на планету в любом… – начал было Скоулз.

Пилот его прервал:

– Второй шаттл. Шаттл безопасников. Мы идем правильно, а вот они… – он сощурился на свои приборы, – …дрейфуют? И дрон сошел с траектории… он не повторяет наше изменение курса. Он пролетит мимо нас.

– Может, они именно этого и добиваются. Может, это бомба, – предположил Скоулз.

– Чтобы нас прикончить с такого расстояния, как здесь, бомба понадобилась бы жутко большая, – возразил пилот.

– Это Керн, – объявила Лейн и, видя их недоумевающие лица, пояснила: – Это предупреждение было не только для нас: оно было для всех. Керн их захватила: она переключила их системы на себя. А вот нашу она захватить не сможет.

– Ты молодец, – прошептал Холстен в микрофон маски, так и оставшейся у него на шее.

– Заткнись, – ответила она ему по тому же каналу.

А потом в динамиках снова зазвучал голос Керн: несколько заикающихся фальстартов, а потом слова на общем языке, понятные всем.

– Думаете, сбежали от меня, просто не пустив в свои компьютеры? Вы не позволили мне развернуть ваше судно и отправить обратно к кораблю. Вы не позволили мне обойтись с вами сдержанно и милосердно. Я даю вам последний шанс открыть доступ к вашим системам, иначе у меня не останется иного варианта, помимо вашего уничтожения.

– Если бы она собиралась нас уничтожить, то уже это сделала бы, – решил один из мятежников (Холстен не понял, на каком основании).

– Пустите меня к пульту! – потребовала Лейн. – У меня есть идея.

Она снова устремилась к пульту связи, но на этот раз Ско-улз притянул ее к себе, ткнув пистолетом куда-то в область носа. Ее масса торможения дернула его – и они оба чуть не врезались в спину пилота.

– Доктор Мейсон, твое мнение насчет Керн? – вопросил Скоулз, злобно глядя на Лейн.

– Человек. – Это слово первым пришло Холстену в голову. Поймав раздраженный взгляд Скоулза, он пояснил: – Я считаю, что она человек. Или была человеком когда-то. Возможно, некий сплав человека и машины. Она прошерстила базу «Гильгамеша», так что знает, кто мы – знает, что мы последнее, что осталось от Земли, и, думаю, для нее это что-то значит. А еще ее лазер должен требовать громадных затрат энергии по сравнению с тем, чтобы просто нас отключить или приказать нашему реактору пойти вразнос. Она не станет применять свое оружие, если у нее будут другие варианты. Даже в Старой Империи у техники были ограничения в плане энергии. Так что она будет стрелять в нас в крайнем случае, но, возможно, попытается от нас избавиться, не убивая. Чего сейчас она сделать не может, потому что мы заперли ее в коммуникаторе.

Скоулз с гневным шипеньем отпустил Лейн, и она тут же принялась что-то объяснять Нессель и еще кому-то из мятежников – что-то насчет восстановления части связей с бортовым компьютером. Холстену оставалось только надеяться, что она понимает, что делает.

– А она будет пытаться нас убить? – прямо спросил у него Скоулз.

«А что я могу сказать? Зависит от ее настроения? Зависит от того, с которой из Керн мы говорим в каждый конкретный момент?» Холстен отстегнул свою страховку и медленно двинулся к ним, решив, что, возможно, сумеет уговорить Керн.

– По-моему, она из того общества, которое само себя уничтожило и отравило Землю. Не знаю, на что она способна. По-моему, она даже сама с собой воюет.

– Это – ваше последнее предупреждение, – сообщил им голос Керн.

– Я вижу, что системы спутника начали прогреваться, – предупредил всех пилот. – Думаю, он уже нацелен.

– Мы никак не сможем залететь за планету, подставить второй шаттл? – спросил Скоулз.

– Ни единого шанса. Мы как на ладони. Но я уже на подлетной траектории. Окно минут двадцать, а потом мы в атмосфере, которая, возможно, снизит мощность лазера.

– Готово! – подала голос Лейн.

– Что готово? – не понял Скоулз.

– Мы выделили базу данных шаттла и соединили с коммуникатором, – пояснила Нессель.

– Вы дали Керн доступ в нашу базу данных? – расшифровал услышанное Скоулз. – Думаете, это заставит ее передумать?

– Нет, – заявила Лейн. – Но мне нужен был доступ к какой-нибудь передаче. Холстен, иди сюда.

Последовал ужасающе унизительный балетный номер: Холстена лапали до тех пор, пока не пристегнули в кресло у пульта связи, перекосив боком к носу шаттла под действием торможения.

– Она собралась нас сжечь, – говорила Лейн всем, пока Холстена устраивали на новом месте. Казалось, эта перспектива ее чуть ли не радует. – Холстен, можешь к ней подольститься? Или еще что-то…

– Я… у меня была идея…

– Воплощай свою, а я – свою, – сказала ему Лейн. – Но только немедленно.

Холстен проверил пульт, открыл канал к спутнику («предположим, что она все это не подслушала») и начал: «Доктор Керн, доктор Аврана Керн».

– Я не намерена вести переговоры, – ответил жесткий голос.

– Мне надо поговорить с Элизой.

Мгновение продолжал говорить все тот же голос Керн, а потом у Холстена екнуло сердце: его перекрыла передача на Имперском С. За рулем снова была Элиза.

«В настоящее время вы находитесь в запретной зоне у планеты на карантине. Любая попытка взаимодействовать с Миром Керн встретит немедленный отпор».

«Нет Элиза нет верни мне мой голос это мой голос верни мой разум он мой он мой хватит предупреждений уничтожь их дай мне их уничтожить»

Холстен поспешил составить и перевести ответ. «Элиза, мы подтверждаем, что не имеем намерения взаимодействовать с Миром Керн». Он был почти уверен, что Элиза – компьютер, а кто может знать, какие у него ограничения в осмыслении и программировании?

«Это противоречит вашему курсу и скорости. Это последнее предупреждение».

«Онимнелгут даймне говорить выпусти меня помогите кто-нибудь помогите пожалуйста»

«Элиза, можно нам говорить с доктором Авраной Керн?» – отправил Холстен запрос.

Ожидаемый голос загромыхал в тесной кабине:

– Как вы смеете…

– И вперед! – сказала Лейн, отрубая голос Керн.

– Что это было? – вопросил Скоулз.

– Сигнал бедствия, – объяснила Лейн. – Повтор ее собственного сигнала бедствия.

А тем временем Холстен уже писал: «Доктор Керн, можно мне говорить с Элизой?»

Пришедший ответ был настолько искажен, что почти превратился в белый шум. Он слышал десятки фрагментов фраз Керн и Элизы, которые постоянно отрезались, поскольку системы спутника пытались обработать высокоприоритетный сигнал бедствия.

– Почти в атмосфере, – доложил пилот.

– Получилось! – возликовал кто-то.

– Никогда не говори… – начала было Лейн, но тут коммуникатор затих настолько, что Холстен даже посмотрел на показания, проверяя, работает ли он.

Спутник прекратил трансляцию.

– Мы его заткнули? – спросила Нессель.

– Кто это «мы»? – огрызнулась Лейн.

– Но послушай: значит, все смогут прилететь на эту планету, все с «Гилли»… – пустилась в рассуждения та.

Однако тут пульт ожил – и разъяренный голос Керн стегнул по ним.

– Нет, вы меня не заткнули!

Лейн тут же опустила руки, пристегивая страховочную систему, а потом поспешно потянулась к Холстену.

– Приготовьтесь! – крикнул кто-то совершенно нелепо.

Холстен оглянулся на свое прежнее место, у задней части кабины. Он даже на мгновение увидел грузовой отсек – увидел отчаянное трепыханье мятежников, спешащих себя полностью пристегнуть. А потом последовала обжигающая вспышка, оставившая пятно у него на сетчатке, а плавное движение шаттла перешло в кувырканье… а снаружи начался пульсирующий рев. Он подумал: «Атмосфера. Мы вошли в атмосферу». Пилот отчаянно ругался, пытаясь вернуть управление, а руки Лейн крепко обвились вокруг Холстена, прижимая его к ней, потому что ей не удалось полностью закрепить его страховку. Что до него самого, то он изо всех сил вцепился в кресло, от которого мир пытался его оторвать.

Двери грузового отсека закрылись автоматически. В тот момент Холстен не понял, что вызвано это тем, что заднюю половину шаттла отрезало.

Передняя половина – кабина – падала к огромным зеленым просторам планеты.

### 3.8 асимметричные военные действия

Народ Порции не имеет пальцев, но ее предки возводили конструкции и использовали инструменты в течение миллионов лет – и только потом приобрели нечто вроде разумности. У них две педипальпы и восемь лап, каждая из которых способна хватать и манипулировать в соответствии с тем, что требуется. Все их тело – это десятипальцевая кисть с двумя большими пальцами и моментальной доступностью клеящего вещества и нити. Их ограничивает только то, что им приходится формировать свои изделия с помощью осязания и обоняния, время от времени поднося к глазам для проверки. Лучше всего они работают в подвешенном состоянии, мысля и созидая в трех измерениях.

Текущая миссия Порции возникла в результате двух нитей творения. Одна – это ковка доспехов – вернее, ее эквивалент у существ, не владеющих огнем и металлом.

Муравьиная армия остановилась на приближающуюся ночь, сформировав громадную и исключительно неприступную крепость. Порция и ее отряд нервно дергаются и топают, зная, что множество вражеских разведчиков будут слепо обшаривать лес, нападая на все, что им встретится, и при этом выделяя острый запах тревоги. Случайная встреча обрушит на них всю колонию.

Бьянка суетится над своими самцами: мясники принимаются убивать и расчленять ее питомцев. Похоже, самцы готовы исполнить свою часть плана, но им не хватит отваги, чтобы стать авангардом. Именно Порции и ее подругам предстоит осуществить невозможное: проникнуть внутрь спящей колонии, взяв с собой свое секретное оружие.

Коллекцию жуков-пауссинов, собранную Бьянкой, доставили сюда от Большого Гнезда. По своей природе эти жужелицы – не стадные животные, так что продвижение доставляло немало проблем, и в результате они прибыли с тревожным опозданием, незадолго до наступления рассвета, когда враг снова придет в движение.

Нескольким предприимчивым жукам удалось сбежать, а остальные, похоже, общаются с помощью запахов и прикосновений усиков, заставляя Порцию гадать, не планируется ли с их стороны некая массовая акция. Она понятия не имеет, способны ли пауссины мыслить, но полагает, что их действия сложнее поведения простых животных. В ее мире нет глубокой пропасти между думающими и бездумными – только длинный континуум.

Однако жуки слишком долго откладывали прорыв – если таковой и был задуман. Теперь они оказались внутри загона, а подручные Бьянки быстро и умело их убивают и снимают с них панцири. Мастера из Большого Гнезда тут же принимаются сооружать из их частей доспехи, стараясь как можно полнее покрыть Порцию и ее подруг тяжелыми и громоздкими доспехами из хитина. Клыками и сильными лапами они изгибают и ломают куски панцирей, чтобы лучше подогнать по телу, паутиной закрепляя на воительнице каждую деталь.

Пока они работают, Бьянка излагает свою теорию. Пауссины используют многочисленные и очень сложные запахи, чтобы заставить муравьев их кормить и за ними ухаживать. Эти запахи постоянно меняются по мере изменения муравьиной защиты. Химический язык жуков оказался настолько сложным, что Бьянка его расшифровать не смогла.

Однако существует и главный запах, благодаря которому жуки живут, – и этот запах не меняется. Этот запах не атакует муравьев напрямую, а просто говорит колонии: «Здесь ничего нет». Муравьи вообще не замечают жука, если тот не пытается активно с ними взаимодействовать. Это не враг, не муравей, и даже не безжизненный комок земли – это просто ничего. Для слепых, руководствующихся запахом муравьев жуки создали некую активную невидимость, так что даже при прикосновении, даже когда усики муравья гладят ребристый панцирь жука, колония регистрирует пробел, пустоту, на которую не обращают внимания.

Нулевой запах сохраняется даже после смерти, но не очень долго – вот почему жуков стали забивать в последнюю минуту. Бьянка предупреждает Порцию и ее подруг, что им следует спешить. Она не знает, на сколько хватит этой защиты.

«Значит, мы сможем просто их убивать, а они этого не заметят», – делает вывод Порция.

«Ни в коем случае. Ваша задача не в этом, – гневно отвечает Бьянка. – Сколько, по-вашему, вы смогли бы уничтожить? А если вы начнете на них нападать, их собственная охранная система сможет подавить действие ваших доспехов».

«Тогда мы будем убивать яйцекладущую касту», – говорит ей Порция.

Даже в движении муравьиная колония все равно остается растущим организмом, постоянно производя яйца, чтобы возместить свои потери.

«Нет, не будете. Вы разойдетесь по колонии, как было запланировано, и будете ждать распада ваших пакетов».

Пакеты – это еще одна часть плана. Они являют собой другую сторону умений пауков. Бьянка изготавливает их сама, составляя вещество из нескольких компонентов и останков пауссинов и заключая его в шарики из паутины. Это вещество, опять-таки, хранится недолго.

У паучьей алхимии долгая история. Она выросла из запаховых меток, которыми пользовались их далекие предки, быстро усложнившись и усовершенствовавшись после контакта с видами, подобными муравьям, которыми можно умело управлять и которых можно завлекать с помощью искусственных запахов. Для такого паука, как Бьянка, благодаря личному опыту и обладанию Пониманиями прошлых поколений, смешивание веществ происходит на визуальной основе, в которую вплетаются и остальные чувства. Это позволяет ей использовать свои впечатляющие зрительные участки мозга для представления веществ, с которыми она работает, и их составных частей в виде репрезентативного мысленного языка молекулярной химии. Она подстегивает алхимические реакции экзотермическим катализатором, который дает тепло без опасного открытого огня.

Срок годности ограничен не только у самих веществ, но и у их паутинных контейнеров. Благодаря точному расчету они высвободят свое содержимое практически одновременно, что крайне важно, так как Порция и ее подруги не будут иметь возможности координировать свои действия.

Бьянка вручает воительницам оружие. Им известно, что надо делать. Передвижная крепость врага расположена впереди, в темном лесу. Им необходимо выполнить свою задачу за оставшееся у них очень короткое время, иначе они погибнут, а за ними последует и вся их цивилизация. Тем не менее все элементы их существа, отвечающие за инстинкт самосохранения, протестуют. Порция и ее отряд двигаются медленно и неохотно, несмотря на то, что Бьянка сзади их торопит. Страх смерти был дан им при рождении задолго до разумности – и определенно задолго до появления какого бы то ни было альтруизма. Несмотря на всю важность их задачи, этот страх трудно подавить.

А потом ночь становится днем: пауки смотрят в небо, с которого ненадолго прогнали звезды.

Что-то приближается.

Они ощущают, как воздух сотрясается от ярости, как почва сочувствующе колеблется, – и съеживаются внутри своих тяжелых доспехов, испуганные и ошеломленные. Шар огня прочерчивает небо, а следом идет полоса грома. Никто из них понятия не имеет, что это может быть.

Когда он падает на землю – в границах прочесываемой муравьями территории, – он уже потерял немалую часть скорости, но все равно удар отдается по их чувствительным лапам так, словно весь мир только что выкрикнул какое-то громадное тайное слово.

Мгновение они не шевелятся, окаменев от животного ужаса. Но затем кто-то из них вопрошает, что это было, и Порция углубляется в себя и находит ту часть своей личности, которая всегда открыта для непостижимого: пугающее и чудесное понимание, что в мире есть нечто большее, чем могут видеть ее глаза и осязать ее лапы.

«Посланник спустился к нам», – говорит она им.

В это мгновение – из страха и надежды – она полностью себя в этом убеждает, потому что случившееся только что настолько далеко от ее опыта, что может быть объяснено только тайной всего сущего.

Кто-то потрясен, а кто-то полон скепсиса.

«Что это означает?» – вопрошает одна из воительниц.

«Это означает, что вам надо выполнять вашу работу! – отстукивает Бьянка позади них. – У вас мало времени. Вперед, вперед! А если здесь с вами Посланник, то, значит, он вам благоволит – но только если вы добьетесь успеха. Если это Посланник, покажите ему силу и хитроумие Большого Гнезда!»

Порция машет педипальпами в энергичном согласии, и тогда все повторяют ее движение. Глядя на дымный след, все еще скрывающий ночное небо, Порция видит в этом знак с небес, с небес Посланника. Ей кажется, что многие часы, отданные благоговейному созерцанию математических тайн Храма, когда она находилась на грани озарения, привели ее к этому.

«Вперед!» – командует Порция, и ее отряд устремляется в сторону врага, зная, что Бьянка и ее команда двигаются следом. Доспехи из панцирей жуков тяжелые и ухудшают обзор, в них неудобно бежать, а прыгать и вовсе невозможно. Они похожи на первых ныряльщиков, готовых погрузиться во враждебную среду, от которой могут защитить только их костюмы.

Они стараются двигаться по лесной земле как можно быстрее: доспехи цепляются за их суставы, замедляя и калеча их. Тем не менее они полны решимости, и, когда оказываются рядом с муравьями-разведчиками, их черные доспехи помогают пройти этот заслон, словно ветерку.

Сами разведчики очень взволнованны и спешат в направлении того сгущающегося дыма и разгорающегося огня, где прошел Посланник: в своем слепом атеизме они, несомненно, готовы создать пожарозащитную полосу, чтобы уберечь колонию – и, неведомо для себя, врагов своей колонии.

А потом Порция и ее сподвижницы оказываются прямо у муравьиной крепости. Эта крепость и есть колония. Муравьи построили вокруг древесного ствола громадное сооружение, покрывающее десятки квадратных метров по горизонтали и вертикали и составленное только из муравьев. Глубоко внутри крепости расположены инкубаторы и ясли, кладовые с запасами пищи, ряды куколок, в которых созревает следующее поколение солдат, – и все эти помещения, туннели и ходы, которые их соединяют, построены из муравьев, сцепившихся друг с дружкой лапками и мандибулами. Все строение – это алчущее чудовище, которое сожрет любого, посмевшего сюда вторгнуться. И муравьи не целиком погружены в сон. По туннелям постоянно двигаются цепочки рабочих, удаляющих отходы и тела умерших, а сами коридоры смещаются и перестраиваются так, чтобы регулировать внутреннюю температуру и вентиляцию крепости. Это замок со скользящими стенами и внезапно разверзающимися подземельями.

У Порции и ее сподвижниц нет выбора. Они – избранные воины Большого Гнезда, закаленные ветераны, сталкивавшиеся с муравьями в десятках сражений. Их победы были мелкими и редкими. Слишком часто им удавалось только либо уменьшить потери или их замедлить. Они уже поняли, что просто воинских умений, скорости и силы мало, чтобы справиться с многочисленностью и целеустремленностью суперколонии, для которой эта крепость – всего лишь одна из лап. И хоть они пока еще не подозревают об этом, но кроме плана Бьянки других вариантов у них нет.

У крепости они разделяются: каждая ищет отдельный вход внутрь. Порция решает подниматься наверх, волоча свою громоздкую вторую шкуру по лестнице из тел живых муравьев, и, проходя по ним, ощущает, как дергаются их лапы и усики, обследуя ее бронированное подбрюшье. Пока все хорошо: в ней не распознают чужачку немедленно. Она вполне способна представить себе, что произойдет, если колония узнает, кто она на самом деле. Сама стена превратится в зубастую пасть, которая ее перемелет и проглотит. У нее не будет никаких шансов.

Чуть дальше одну из ее подруг ждет именно такая судьба. Из какой-то прорехи в доспехах просачивается запах паука – и пара мандибул моментально смыкается на одной ее лапе, отрывая конечность на сгибе. Краткое излияние жидкости возбуждает соседних муравьев, и в считаные секунды все уже кишит злобными обороняющимися насекомыми. Хотя закрытые доспехами части тела паука остаются незамеченными, муравьи идут по кровавому следу, вгрызаясь во внутренности дергающейся паучихи через рану, взрезая ее изнутри, – а скрывающие куски доспеха падают один за другим, невидимые и не увиденные.

Порция мрачно продвигается вперед – и находит одно из отверстий, через которые крепость дышит. Она протискивается в него, цепляясь за ковер из полусонных тел. Педипальпами она прижимает медленно распадающийся пакет к себе, стараясь не зацепиться им за угловатые выступы на всех поверхностях. Она заползает все дальше в тело колонии, придерживаясь вентиляционных ходов и коридоров, расталкивая суетливых рабочих – и не привлекая внимания. Доспех выполняет свое назначение.

И тем не менее она сознает, что не все в порядке: она невидима – но вызывает волны. Когда она блокирует вентиляционный ход, колония это замечает. Когда ей приходится растаскивать муравьиные тела, чтобы двигаться вперед, она увеличивает медленное, обобщенное ощущение в коллективном восприятии колонии, что что-то обстоит не так, как должно бы. Протискиваясь в темные глубины живой крепости, она отмечает постепенно увеличивающиеся суету и подвижность – возмущение, которое явно является симптомом ее собственного проникновения. Туннели у нее за спиной смыкаются: объединенным осязанием колония исследует то, что не удается обонять.

Впереди она ощущает стремительное движение – не муравья. Секунду она слепо стоит перед жуком-пауссином, который обследует ее украденный панцирь – и пятится в потрясенном страхе. Она инстинктивно преследует жука, позволяя ему показать ей внутренние пути гнезда и при этом выкладываясь до последней капли сил. Ее тело уже перегрелось, мышцы лишились силы, сердце едва справляется с перекачиванием обогащенной кислородом жидкости по внутренним полостям тела. Она чувствует, как постепенно теряет способность сосредоточиться: ее гонит вперед только древний инстинкт.

Она чувствует, как вся колония раскрывается, просыпается.

А потом происходит это. Пытливый усик находит прореху, обнажающую ее собственную кожицу, – и на одной ее лапе тут же повисает мертвый груз: муравей безмозгло впивается в нее и подает сигнал тревоги, по которому туннель вокруг нее рассыпается на отдельных муравьев, и каждый из них ищет незваного гостя, который тут оказался.

Порция гадает, прошла ли она достаточно далеко. Для того чтобы план Бьянки сработал, ее собственное выживание не обязательно – хотя она лично предпочла бы выжить.

Она пытается сгруппироваться, поджать лапы – но муравьи на нее навалились, и ей все труднее дышать. Она так перегрелась, что почти не в состоянии думать. Они душат ее своим упорным обследованием.

Пакет, который она так тщательно оберегала, именно в этот момент решает порваться: паутина истончалась тщательно выверенным темпом, и находившаяся под давлением химическая начинка наконец вырывается наружу взрывом вонючего едкого газа.

Порция теряет сознание, почти задохнувшись в этом первом взрыве. Медленно приходя в себя после неизвестно сколько продлившегося забытья, она обнаруживает, что валяется на спине, прижав к себе лапы – по-прежнему в почти целом жужеличном доспехе и в окружении муравьев. Вся крепость рухнула и рассыпалась громадным сугробом тел, из которых выкапываются немногочисленные пауки. Муравьи им не препятствуют. Они не погибли: они неуверенно шевелят усиками, некоторые пытаются куда-то идти… Но из колонии как единого целого что-то вырвали: ее цель.

Она пытается пятиться от затихшей колонии, но муравьи окружают ее со всех сторон: громадное поле рухнувшей архитектуры. Ей кажется, что они вот-вот должны будут вспомнить свое место в мире.

От ее отряда проникновения осталось меньше половины. Они ковыляют и ползут к ней: некоторые из них ранены, и все предельно утомлены весом доспехов, которые им пришлось носить. Сражаться они не в состоянии.

А потом одна из боевых подруг прикосновением привлекает ее внимание. Копошащиеся под ногами ошеломленные муравьи не позволяют вести разговор, так что она примитивно сигналит педипальпами: «Она идет. Они идут».

Это так: Бьянка и ее помощники-самцы прибыли на место – и они не одни. Рядом с ней послушно рысят новые муравьи – меньшего размера, чем большинство каст захватчиков, и, по-видимому, выращенные в прирученных колониях, с которыми взаимодействует Большое Гнездо.

Двигаясь с трудом, Порция переваливается через край рухнувшей крепости и, освобождаясь из трясины еле шевелящихся тел, плюхается перед Бьянкой.

«Что происходит? – спрашивает она. – Что мы сделали?»

«Я просто пропитала все модифицированной формой того вещества пауссинов, которое вас защищало, – объясняет Бьянка, четко двигая лапами. В то же время ее педипальпы продолжают отдавать указания помощникам. – Вы с сестрами проникли в колонию достаточно далеко, а радиус действия газа был достаточно большим, так что мы охватили всю армию – как я и надеялась. Мы отключили их запахом отсутствия».

Самцы готовят ручных муравьев к какому-то действию с помощью тщательно откалиброванных запахов. Порция гадает, не станут ли эти мелкие рабочие палачами огромного количества их злобных собратьев.

«Все равно не понимаю», – признается она.

«Представь себе, будто большая часть того, что муравьи знают о мире, и все, как они действуют и реагируют, – это паутина… очень сложная паутина, – рассеянно поясняет Бьянка. – Мы полностью расплели и поглотили эту паутину. Мы оставили их без структуры и инструкций».

Порция обводит взглядом орды потерявших цель муравьев.

«Значит, они побеждены? Или они заново сплетут свою паутину?»

«Я определенно не намерена давать им такой шанс».

Ручное стадо муравьев движется между более крупными захватчиками, настойчиво соприкасаясь усиками, общаясь методами своего вида. Порция наблюдает за их действиями сначала озадаченно – а потом потрясенно и даже с благоговейным страхом перед тем, что творит Бьянка. Каждый муравей, с которым пообщался ручной рабочий, внезапно исполняется смысла. Спустя мгновение он уже лихорадочно действует – как это всегда бывает с муравьями, – но задача у него простая: он разговаривает с другими муравьями, оживляет все новых собратьев и подчиняет своей задаче. Послание Бьянки распространяется экспоненциально, словно болезнь. Волна новой деятельности прокатывается по рухнувшей колонии – а после нее остается прирученная армия.

«Я тку им новую структуру, – объясняет Бьянка. – Теперь они окажутся под предводительством наших собственных муравьев. Я дала им новый разум, и отныне они – наши союзники. У нас целая армия. Мы создали оружие, которым можно победить муравьев, как бы много их ни было, и сделать их нашими союзниками».

«Ты поистине величайшая из нас, – говорит ей Порция. Бьянка скромно принимает похвалу, а потом слушает, как воительница продолжает: – Так это ты заставила землю содрогнуться? Создала свет и дым, которые отвлекли разведчиков?»

«Это сделала не я, – неохотно признается Бьянка. – Я все еще жду известий об этом происшествии, но, может быть, ты скинешь эту некрасивую вторую шкуру и сама захочешь посмотреть? По-моему, что-то упало с неба».

### 3.9 Первый контакт

Они сели.

Передняя часть шаттла сохранила приемлемую аэродинамику, а пилот задействовал тормозные двигатели и воздухозаборники, чтобы замедлить падение, но все равно создавалось впечатление, что первый след человека на этой новой зеленой планете будет представлять собой громадный кратер. Тем не менее смертельно раненный корабль все-таки боролся с атмосферой, крутился в турбулентностях – и все-таки сохранил некоторую управляемость. Позднее Холстен узнал, что сброс грузового отсека был предусмотрен конструкторами. Пилот отстрелил остатки искореженной культи перед самым входом в атмосферу, предоставив искалеченному куску пролететь по небу нового мира, словно свидетельство нового мессии.

Не то чтобы посадка была мягкая. Они приземлились достаточно жестко, под столь неудачным углом, что одного из мятежников вырвало из страховки и бросило телом (летально) на пульт связи, а сам Холстен почувствовал, как у него что-то рвется в груди: законы физики старались освободить его от ремней, которые Лейн все-таки удалось на нем застегнуть. При ударе он потерял сознание. Все потеряли.

Придя в себя, он понял, что они сели, но ослепли: кабина освещалась только каскадом тревожных огоньков, сообщавших им всем, насколько все плохо. Экраны обзора отключились или разбились. Кто-то рыдал, и Холстен ему позавидовал, потому что ему самому даже дышать было трудно.

– Мейсон! – раздалось у него в ухе: Лейн окликала его через микрофон маски, и, судя по тону, не в первый раз.

– С… – едва выдавил он.

– Мать! – Он услышал, как она закопошилась в соседнем кресле, а потом начала бормотать: – Давай, давай, нам нужен аварийный ток. Вижу я твои сигналы, сука. Нечего мигать мне гребаными огнями, говоря, чего здесь нет…

Тут тусклый янтарный свет начал сочиться из ленты, шедшей вдоль кабины у самого потолка, обнаруживая на удивление аккуратную картину аварии. Не считая одного мертвого неудачника, остальные были по-прежнему пристегнуты к креслам: Скоулз, Нессель, пилот и еще один мужчина и одна женщина из мятежников, плюс Лейн и Холстен. То, что при посадке выжили обычные уязвимые люди, означало, что большая часть оборудования кабины цела, хотя сейчас почти ничего не работало. Даже из коммуникатора, похоже, был изгнан злобный призрак Авраны Керн.

– Спасибо тому, кто это сделал, – сказал Скоулз, а потом, увидев, что это была Лейн, нахмурился. – Всех прошу подать голос. Кто ранен? Тевик!

Тевик оказался пилотом, как наконец обнаружил Холстен. По его словам, у него что-то с рукой – возможно, что-то сломано. Никто из остальных не избежал синяков и лопнувших сосудов: глаза у всех стали ярко-красными – но только Холстен, похоже, получил серьезную травму. Лейн решила, что у него треснуло ребро.

Скоулз с трудом встал с кресла, достал аптечку и начал раздавать болеутоляющее. Холстену и Тевику досталась двойная доза.

– Это аварийная дозировка, – предупредил он. – Означает, что вы вообще не будете особо чувствовать боль, даже когда надо бы. В результате можно легко порвать мышцы, если перестараетесь.

– Не чувствую в себе желания перестараться, – пробормотал Холстен.

Лейн спустила ему комбинезон до пояса и налепила на грудную клетку стягивающую повязку. Тевик получил гелевый гипс, чтобы скрепить кисть.

– И каков будет план? – спросила Лейн, занимаясь повязкой. – Мы всемером заселим Землю, так?

Тут она подняла голову и обнаружила, что Скоулз наставил на нее пистолет. Холстен видел, что ее так и подмывает съязвить, но она удержалась.

– Мы и впятером справимся, – негромко сказал глава мятежников. Его люди неуверенно за ним наблюдали. – И если я не смогу на вас рассчитывать, то так и будет. Выживать здесь будет нелегко. Нам всем нужно полагаться друг на друга. Либо вы теперь будете частью команды, либо вы – пустая трата ресурсов, которые можно отдать кому-то более заслуживающему.

Лейн быстро перевела взгляд с его лица на пистолет.

– Не вижу для себя выбора – и не потому, что ты собрался меня пристрелить. Мы ведь уже здесь. Что нам еще остается?

– Верно. – Скоулз неохотно кивнул. – Ты инженер. Помоги нам забрать отсюда все, что может пригодиться. Все запасные материалы из этой кабины.

Тем самым он без слов признал, что все, что он планировал использовать для постройки своего нового дивного мира, отрезало вместе с основной массой его последователей перед самым входом в атмосферу.

– Есть показания снаружи, – доложил Тевик, которому одной рукой удалось что-то подключить на своем пульте. – Температура на шесть градусов выше корабельной нормы, в атмосфере на пять процентов больше кислорода по сравнению с корабельной. Никаких ядов.

– Биологические опасности? – спросила у него Нессель.

– Откуда нам знать? Но могу только сказать, что у нас на всех ровно один герметичный костюм, потому что остальные были в грузовом отсеке. Очистка не работает, так что, судя по датчику, воздуха у нас максимум на два часа.

После этого все замолчали, думая о смертоносных вирусах, поедающих плоть бактериях и грибковых спорах.

– Шлюз на ручном, – сообщила наконец Лейн. Пока все размышляли о приближающейся опасности, она просто думала. – Медицинская установка может провести анализ воздуха на предмет микробов. Если там чужие организмы, мы в заднице, потому что анализатор не справится, но этот мир терраформирован, так что будем надеяться, что вся зараза здесь земная. Кому-то надо выйти и им помахать.

– Вызываешься? – ехидно осведомился Скоулз.

– Конечно.

– Не ты. Бейлз, надень костюм. – Он ткнул пальцем в остававшуюся безымянной женщину, а та мрачно кивнула и бросила на Лейн злобный взгляд.

– Умеешь работать с меданализатором? – спросила у нее Лейн.

– Была помощником врача, так что получше тебя умею, – огрызнулась Бейлз.

Холстен тут же вспомнил, что это она зафиксировала Тевику кисть.

Они облачили ее в костюм – не без труда, потому что это был не жесткий костюм, как у безопасников, а белый ребристый комбинезон, который висел на ней мешком, поскольку подавать в него давление не нужно было. В шлеме был набор визоров, способных защитить от чего угодно, начиная с абразивной пыли и кончая жестким излучением солнца, и достаточно камер и экранов, чтобы одевший мог при необходимости идти вслепую. Действуя терпеливо, Нессель подключила меданализатор к системам костюма, а Лейн сумела с помощью аварийного питания оживить один из малых обзорных экранов шаттла, чтобы показывать картинку с камеры Бейлз. Никто ничего не сказал о тех многочисленных неизвестных опасностях, которые могли поджидать там женщину и на которые костюм просто не мог быть рассчитан.

Скоулз открыл дверь шлюза, а потом закрыл ее у нее за спиной. В отсутствие тока на замках остальное ей предстояло сделать самой.

Сквозь ее линзы они смотрели, как она открывает дверь шлюза, после чего темноту сменил тусклый янтарный свет, а картинка начала раскачиваться: Бейлз пошла из люка наружу. Когда картинка стабилизировалась, перед ними предстало некое видение ада: обуглившаяся, дымящаяся, кое-где продолжающая гореть растительность. Наружное аварийное освещение выхватывало клубящийся в воздухе отвратительно-желтый дым.

– Тут пустошь, – заметил кто-то.

Тут Бейлз перестала смотреть в сторону черной канавы, которую шаттл прорыл в почве, и направила очки – и глаза – в сторону леса.

«Зелень», – была первая беспомощная мысль Холстена. На самом деле там в основном была чуть подкрашенная темнота, но он помнил, как планета смотрелась с орбиты, и это была именно она – громадная растительная полоса, почти целиком охватывавшая тропики и зону умеренного климата. Он вызвал свои воспоминания о Земле – далекой отравленной Земле. Его поколение не видело ничего подобного, никакого буйства деревьев, уходящих далеко вверх, превращаясь в сводчатое многоколонное пространство, простираясь во все стороны от дыры, которую пробил кулак шаттла. Это была ЖИЗНЬ, и только теперь Холстен осознал, что никогда толком не видел земной жизни – какой она должна была быть. Тот дом, который он помнил, был просто умирающим, побуревшим огрызком, а вот здесь… Холстен ощутил, как глубоко внутри у него что-то ломается – тихо, почти незаметно.

– Выглядит лучше, чем помещения «Гилли», – неуверенно проговорила Нессель.

– Но тут не опасно? – уточнила Лейн.

– Ты имеешь в виду – не так опасно, как задохнуться здесь? – презрительно уточнил Тевик. – Короче, меданали-затор работает. Здесь говорится, идут заборы проб.

– …слышите меня?..

Слабый голос от пульта заставил пилота вздрогнуть.

– Коммуникатор спекся, – отрывисто бросила Лейн. – Но тут масса всякого, что можно переделать в приемник. Отвечать, кажется, мы пока не можем.

– …понятно, слышите ли вы… – Голос Бейлз то проявлялся, то затухал. – Не верится, что мы…

– Сколько нужно анализатору? – резко спросил Скоулз.

– Он работает, – уклончиво ответил Тевик. – Уже насчитал высокое содержание микробов. Часть опознана, часть – нет. Ничего определенно вредоносного.

– Собирайте припасы и будьте готовы выйти, как только получим отмашку.

– …не вижу признаков биологической опасности…

Это от Бейлз.

– Не спеши, ну! – возмутился неуслышанный Тевик. – Там полно всякой дряни. Желтого индикатора пока нет, но…

Бейлз завопила.

Они все услышали это: гулко и отдаленно, словно в механизмах челнока завелось какое-то крошечное существо. Картинка с камеры начала дико метаться: казалось, Бейлз сражается с собственным костюмом.

– Мать, ну надо же! – бросила Лейн.

Холстен только смутно увидел что-то щетинистое и ногастое, вцепившееся женщине в ботинок. Визг продолжался, но к нему прибавились слова:

– Впустите меня! Впустите!

– Открыть шлюз! – крикнул Скоулз.

– Нет, стойте! – потребовал Тевик. – Слушайте, мы же не можем сменить там воздух! Ничего не работает. В шлюзе планетный воздух. Если в нем какое-то дерьмо, то мы его получим, как только откроем внутренний люк!

– Открывай гребаную дверь!

Нессель налегла на рычаг, с трудом отодвигая дверь. На одну безумную секунду Холстен задержал дыхание в ожидании заразы, но тут же осознал, насколько это глупо.

«Ну, теперь мы все ее получили».

– Берите оружие. Берите снаряжение. Мы здесь, и теперь или выживем снаружи, или умрем внутри! – рявкнул Скоулз. – Все наружу, быстро!

Нессель уже схватилась за внешнюю дверь, взрезая их слабую иллюзию защиты. Снаружи был реальный мир.

Они услышали крики Бейлз, как только открылась внешняя дверь. Женщина лежала на земле у самого шаттла, хлопая обеими руками по костюму, лягаясь и дергаясь, словно от невидимого нападения. Все, кроме Холстена и Тевика, бросились ей на помощь, стараясь ее утихомирить. Они окликали ее по имени, но она ничего не замечала, отбиваясь от них, а потом попыталась стащить с себя шлем, словно задыхаясь. Одна ее нога представляла собой зияющую кровавую рану: ее словно наполовину перепилили. Штанина костюма была взрезала со странной аккуратностью.

Нессель сумела справиться с застежкой и стащить с Бейлз шлем, но к этому моменту ее визг уже перешел в ужасающее бульканье, и, после того, как шлем был снят, хлынула кровь.

Голова у Бейлз бессильно повернулась набок, глаза были широко открыты, из открытого рта текла кровь. Что-то шевелилось у ее горла. Холстен рассмотрел это как раз в тот момент, когда все остальные резко отпрянули: из истерзанного горла поднималась голова, щелкая двумя лезвиями под парой кривых усов, разбрасывающих капли крови Бейлз во все стороны. Все остальные попытались неловко уклониться.

А потом Скоулз заорал и яростно дернул ногой, отбрасывая от себя что-то, а Холстен увидел, что все земля вокруг них кишит муравьями, десятками муравьев, каждый из которых был размером с его ладонь. Пусть обезьяны и были всего лишь воспоминанием времен Старой Империи, но вот пауки и муравьи преследовали человечество по всем концам Земли – а теперь поджидали его на этой далекой планете. В неверном тусклом свете пожаров насекомые остались незамеченными, но теперь он видел их повсюду. Все новые особи выбирались из костюма Бейлз, каждый раз в сопровождении лужи крови из ран, которые эти твари ей нанесли.

Скоулз начал стрелять.

Он был спокоен – до нелепости спокоен, тщательно выцеливая каждую тварь, но все равно попадал через раз, не успевая отслеживать быстрые непредсказуемые движения насекомых. Это было пустое дело. Куда бы Холстен ни посмотрел, на земле были муравьи: не сплошной ковер, но все равно десятки – и они наступали на своих гостей.

– Внутрь! – крикнул Тевик. – В шаттл, немедленно, все!

И тут же с воплем упал и покатился, дергая себя за бедро, в которое впился один из муравьев, запустив в него острые мандибулы и выгнув брюшко, чтобы жалить и жалить. Нессель и Лейн протолкались мимо Холстена, чуть не сбросив его из люка в своей спешке вернуться назад. Скоулз последовал за ними, подталкивая Тевика перед собой и поспешно вставляя в пистолет новую обойму. Оставшийся мятежник пытался волочить за ними Бейлз.

– Брось ее! – закричал ему Скоулз.

Мужчина, похоже, его не слышал. По нему уже ползали муравьи, а он все продолжал тащить свою истерзанную ношу, которая когда-то была Бейлз, – с таким же слепым упорством, как у самих этих насекомых.

Лейн сорвала муравья с Тевика, но голова насекомого осталась на теле пилота, не разжав челюсти, а нога уже явно опухала там, где жало прошло сквозь костюм. Он орал – и оставшийся на земле мужчина орал тоже. Скоулз пытался закрыть дверь шлюза, но вместе с ними туда уже проникли муравьи – и теперь насекомые носились по тесной кабине, выискивая новые жертвы.

Холстен присел на корточки рядом с Тевиком, пытаясь убрать муравьиную голову с его ноги – и не забывая о том, что его ребра в этот момент должны были бы громко протестовать. В итоге ему пришлось применить плоскогубцы, а Тевик цеплялся за покрытие пола: сильные болеутоляющие со своей задачей не справлялись.

Подняв голову, Холстен уставился на нее. Окровавленные жвала казались странно тяжелыми, металлическими.

К этому моменту Скоулз уже закрыл шлюз и вместе с Нессель и Лейн топтал насекомых. Кабину постепенно заполняла едкая вонь, которую испускали раздавленные трупы. Холстен обернулся как раз в тот момент, когда они увидели на пультах еще одного муравья.

– Не разбивайте приборы, – предупредила Лейн. – Нам может понадобиться… это огонь?

Что-то коротко сверкнуло и вспыхнуло у брюшка насекомого, которое оно агрессивно наставило на них.

«Прицеливается», – подумалось Холстену.

А потом та сторона кабины запылала.

Команда отшатнулась от внезапно возникшей струи огня, разбрызгивавшей горящее вещество по тесному помещению. Нессель упала на Холстена и Тевика, сбивая пламя с руки. Линия огня пролегла между ними и шлюзом, поднимаясь абсурдно высоко, горя яростней и жарче, чем можно было ожидать. А муравей продолжал выпускать струю пламени, и пластик пультов уже начал плавиться, заполняя воздух дерущим горло дымом.

Лейн с кашлем метнулась назад и ударила по одной из панелей, ища аварийную ручку. Холстен догадался, что она пытается открыть заслонку грузового отсека – вернее, там, где был раньше грузовой отсек. Спустя мгновение задняя стена каюты раздвинулась – и Лейн чуть туда не выпала. Скоулз и Нессель ринулись наружу, волоча между собой Тевика, а Лейн подхватила Холстена под мышки и помогла двигаться следом.

– Муравьи… – прохрипел он.

Скоулз уже осматривался, но каким-то образом орда насекомых, которую они недавно видели, растворилась за те немногие минуты, которые они провели внутри шаттла. Вместо деловито смыкающейся армии насекомых повсюду видны были небольшие группы дерущихся муравьев – набрасывающихся друг на друга или просто бессмысленно бредущих куда-то. Казалось, шаттл перестал их интересовать. Многие уже уходили обратно в лес.

– Мы их что, отравили? – вопросил Скоулз, на всякий случай растаптывая ближайшего.

– Понятия не имею. Может, просто убили своими микробами. – Лейн плюхнулась рядом с Холстеном. – Что теперь, шеф? Почти все наши запасы горят.

Скоулз осмотрелся с растерянно-гневным видом человека, который лишился последних обрывков власти над своей судьбой.

– Мы… – начал было он, но за этим словом не последовало никакого плана.

– Смотрите! – тихо ахнула Нессель.

Со стороны леса приближалось нечто такое, что не было муравьем: большего размера и с большим количеством ног. Оно наблюдало за ними: иначе это назвать было нельзя. У него были громадные темные глазищи – словно глазные впадины на черепе, – и оно приближалось непредсказуемыми взрывами движения: быстрая перебежка, а потом снова неподвижное разглядывание.

Это был паук – чудовищный паук, похожий на щетинистую кривую человеческую кисть. Холстен уставился на неопрятное волосатое тело, широко расставленные лапы, изогнутые клыки. Когда он перевел взгляд на два больших глаза, занимавшие большую часть головы впереди, то ощутил невыносимый шок контакта, словно вторгся на территорию, которую прежде разделял только с другими людьми.

Скоулз начал поднимать трясущуюся руку с пистолетом.

– Как на записи с дрона, – медленно проговорила Лейн. – Мать! Он же длиной с вытянутую руку!

– Почему он за нами наблюдает? – вопросила Нессель.

Скоулз выругался, а потом в его в руке жахнул пистолет – и Холстен увидел, как пригнувшийся монстр стремительно разворачивается, конвульсивно дергая лапами. На лицо главаря мятежников постепенно наползало отчаяние – такое, при котором человек готов приставить пистолет себе к виску.

– Что это я слышу? – спросила Нессель.

Холстен почему-то решил, что это просто эхо от выстрела, но теперь понял, что это что-то большее – что-то вроде грома. Он поднял голову.

И почти не поверил своим глазам. В воздухе появилось нечто. Оно росло на глазах, медленно спускаясь к ним. Спустя мгновение оттуда вниз ударил луч света, залив бледным сиянием все место катастрофы.

– Шаттл Карста! – ахнула Лейн. – Вот уж не думала, что его появление меня обрадует.

Холстен посмотрел на Скоулза. Тот взирал на спускающийся корабль – и как знать, какие горькие и отчаянные мысли мелькали у него в голове.

Подлетающий шаттл спустился примерно до трех метров над уровнем земли, чуть-чуть поманеврировал и выбрал место посадки чуть в стороне от выжженной полосы, оставленной жестко приземлившейся кабиной. Еще до полной остановки начал открываться боковой люк, и Холстен увидел три фигуры в бронекостюмах безопасников – двое с уже поднятыми винтовками.

– Бросайте оружие! – прогремел усиленный голос Карста. – Сдавайтесь и бросайте оружие! Готовьтесь к эвакуации.

У Скоулза тряслась рука, в уголках глаз скопились слезы, но Нессель положила ладонь ему на локоть.

– Все кончено, – сказала она. – Нам здесь нечего делать. У нас ничего не осталось. Прости, Скоулз.

Главарь мятежников бросил последний взгляд на густой лес, который больше не казался таким дивно зеленым, живым и похожим на Землю. Казалось, там толпятся тени с невидимыми глазами, с хитиновыми движениями.

Он с отвращением отшвырнул пистолет: человек, чьи надежды разбиты.

– Так. Лейн, Холстен, идите сюда первыми. Хочу убедиться, что вы целы.

Лейн не стала медлить, а Холстен поплелся за ней, ощущая только совсем слабенькую боль, но все равно испытывая немалые трудности в дыхании и ходьбе, странно отделяясь от собственного тела.

– Идите внутрь, – приказал им Карст.

Лейн приостановилась у люка:

– Спасибо, – сказала она без своей привычной насмешливости.

– Думала, я вас тут оставлю? – спросил Карст, продолжая смотреть вдаль.

– Думала, Гюин мог.

– Он хотел, чтобы они так думали.

Не похоже было, чтобы Лейн это убедило, но она помогла Холстену забраться следом.

– Давай забирай своих пленных, и летим отсюда.

– Никаких пленных, – заявил Карст.

– Что? – вопросил Холстен – и тут подручные Карста открыли стрельбу.

Оба первыми выцелили Скоулза, и главарь мятежников упал мгновенно, даже не вскрикнув. После этого они навели оружие на остальных двух, но Холстен налетел на них с криком, требуя остановиться.

– Что вы делаете?

– Приказано.

Карст оттолкнул его. Холстен успел увидеть, как Тевик с Нессель пытаются спрятаться от винтовок за разбившейся кабиной. Пилот мятежников упал, с трудом поднялся, схватившись за раненую ногу, – и дернулся от попадания одного из безопасников.

Нессель добежала до леса и исчезла в темноте. Холстен смотрел ей вслед с чувством ужаса.

«Не лучше ли мгновенная смерть? Конечно, лучше!»

Однако ему такой выбор никто не предложил.

– Нам надо ее вернуть живой! – настаивал он. – Она… нужна. Она – ученая, у нее…

– Никаких пленных. Никаких главарей новых бунтов, – сказал ему Карст, пожимая плечами. – А твоей женщине, там, наверху, наплевать, лишь бы в жизнь ее драгоценной планеты не вмешивались.

Холстен моргнул:

– Керн?

– Мы здесь, чтобы все для нее подчистить, – подтвердил Карст. – Она и сейчас нас слушает. У нее палец на выключателях всех наших систем. Так что мы только сюда и обратно.

– Вы договорились с Керн, что прилетите и нас заберете? – уточнила Лейн.

Карст пожал плечами:

– Она хотела, чтобы вас здесь не было. Мы хотели вас вернуть. Мы заключили сделку. Но сейчас нам пора.

– Но нельзя же…

Холстен устремил взгляд в гущу леса. «Вызвать Нессель только для того, чтобы ее казнили?» Он замолчал, в глубине души признавая, что просто рад оказаться в безопасности.

– Итак, Керн, – громко проговорил Карст, – что теперь? Мне что-то не хочется идти за ней туда, и, полагаю, это стало бы еще большим вмешательством, которого ты не желаешь.

Отрывистый враждебный голос Авраны Керн зазвучал от пульта связи.

– Ваша неэффективность поражает.

– Как скажешь, – буркнул Карст. – Мы возвращаемся на орбиту, верно? Так ведь?

– На данный момент это представляется наименее нежелательным вариантом, – согласилась Керн все так же недовольно. – Улетайте, а я уничтожу упавшее судно.

– Что?.. Она это может? – прошипела Лейн. – То есть она могла бы…

– Это, типа, единственная попытка. Она захватила управление нашим дроном, – объяснил Карст. – Она воткнет его в обломки, а потом вызовет управляемый взрыв реактора: сожжет обломки, не расплющив тут все вокруг. Не хочет, вроде как, чтобы ее драгоценные обезьяны играли во взрослые игрушки.

– Ну, мы гребаных обезьян тут не видели, – проворчала Лейн. – Выметаемся отсюда.

### 3.10 Гиганты в земле

Порция осматривает спящее существо.

Она не успела прийти вовремя, чтобы видеть значимые, необъяснимые события, оставившие на лице ее мира громадный горящий шрам: пожары продолжаются, несмотря на все попытки муравьев их остановить. От своих сородичей она получила невнятное изложение событий, ущербное из-за их неспособности понять, что именно они наблюдали.

Однако все это будут помнить следующие поколения. Это Понимание, этот контакт с непознаваемым, станет одним из наиболее часто анализируемых и интерпретируемых событий во всей истории ее вида.

Нечто упало с неба. Это не был Посланник, который явно сохранил свой постоянный круг на небесах, но в умах Порции и ее сородичей это событие представляется связанным с тем вращающимся в вышине пятнышком. Это знак того, что в небесах обитает не одна подвижная звезда – и что даже звезды могут падать. Некоторые предполагают, что это был провозвестник или глашатай, послание от Посланника, и что если бы его смысл удалось разгадать, у Посланника появились бы новые уроки. Со сменой поколений этот взгляд – что перед ними была поставлена задача за пределами простой и чистой манипуляции числами – приобретет популярность, но в то же время будет рассматриваться как некая ересь.

Тем не менее сами события неоспоримы. Нечто упало – и теперь оно стало почерневшей оболочкой из металла и других неизвестных материалов, которые не поддаются анализу. Нечто другое спустилось на землю, а потом вернулось на небо. И что самое важное, там находились живые существа. Там были гиганты, спустившиеся с неба.

Когда пауки впервые их увидели, те отбивались от атаки муравьиных разведчиков. Затем, когда разведчики были убиты или переубеждены, гиганты убили одного из представителей их собственного народа – одного из помощников Бьянки. Улетев, они оставили несколько трупов своих сородичей: некоторых из них убили муравьи, другие погибли от таинственных ран. Благодаря быстрым действиям команды Бьянки трупы были унесены с того места – к счастью, если принять во внимание последовавший вскоре взрыв, который положил конец любым расследованиям и убил еще нескольких самцов Бьянки.

В тот момент никто не понял, что одно из звездных существ осталось в живых и вошло в лес.

И вот Порция осматривает это создание, пока оно кажется спящим. Облик человека не будит в ней наследственную память. Даже если бы у ее далеких предков были какие-то воспоминания, которые можно было передать по наследству, их крошечное поле зрения не смогло бы оценить масштабы чего-то столь крупного. Даже у самой Порции возникают трудности: один только размер и габариты этого чуждого чудовища заставляют задуматься.

Это создание убило уже двух ее сородичей при встрече с ними. Они попытались приблизиться, а эта штука нападала на них при первом же взгляде. Кусать ее оказалось практически бесполезно: яд Порции рассчитан на применение против пауков и очень ограниченно воздействует на позвоночных.

Порция считает, что если бы это был просто какой-то чудовищный зверь-переросток, поймать и убить его было бы относительно просто. В худшем случае можно было просто натравить на него муравьев, поскольку они явно вполне неплохо с этим справляются. Однако мистическое значение этого существа – дело иное. Оно явилось с неба, следовательно – от Посланника. Это не угроза, которую следует ликвидировать, а тайна, которую надо разгадать.

Порция чувствует у себя под лапами биение судьбы. У нее возникает чувство, что все прошлое и все будущее балансируют в этом моменте времени, а она сама – точка опоры. Это мгновение имеет божественно дарованный смысл. Здесь, в этом чудовищном живом существе, есть некая часть послания Посланника.

Они его поймают. Пленят и доставят в Большое Гнездо, используя все доступные им ухищрения и уловки. Они найдут способ разгадать его тайны.

Порция бросает взгляд вверх: кроны деревьев скрывают от нее звезды, но она четко их помнит: и неподвижные созвездия, которые медленно перемещаются по годичной арке, и быструю искру Посланника в темноте. Она считает их достоянием своего народа, раз только он способен понимать, что им говорят.

Ее народ одержал великую победу над муравьями, превратив врагов в союзников, изменив ход войны. С этого момента им будут покоряться колония за колонией. Наверняка Посланник отправил им знак именно поэтому, в награду за ум, стойкость и успех.

Наполненная гулом проявленной судьбы, Порция готовится захватить свой колоссальный приз.

### 3.11 Этот остров ГУЛАГ

Из рубки Холстен смотрел, как последний шаттл отправляется на лунную базу, унося спящий человеческий груз.

План у Гюина был простой. Активный экипаж из пятидесяти человек разбудили и проинструктировали относительно того, чего от них ожидают… или, скорее, требуют. База для них была готова: все сделали автоматы во время последнего долгого сна «Гильгамеша» – и испытания показали ее готовность для заселения. Экипаж будет обязан обеспечивать ее работу так, чтобы превратить в новый дом для человечества.

Там будет еще две сотни человек в стазисе, которых можно будет призывать в случае необходимости, чтобы восполнять потери или, в более оптимистичном варианте, увеличивать активное население по мере готовности базы. У них будут дети. Их дети унаследуют то, что они построили.

В какой-то момент в будущем, спустя многие поколения, прогнозировалось, что «Гильгамеш» вернется из своего длительного полета к следующей терраформированной планете – возможно, с грузом похищенной технологии Старой Империи, которая позволит, по словам Гюина, значительно облегчить всем жизнь.

«Или устроить нападение на спутник Керн и присвоить ее планету», – думал Холстен и, конечно же, не он один – хотя вслух этого никто не высказывал.

Если «Гильгамеш» не вернется – если, скажем, у следующей планеты окажется более агрессивный хранитель, нежели Керн, или с кораблем-ковчегом произойдет еще какое-то несчастье – тогда лунной колонии просто придется…

«Справляться» – такое слово использовал Гюин. Никто не собирался в этом разбираться. Никому не хотелось думать об ограниченном количестве исходов для такой человеческой пылинки в бескрайнем космосе.

Новый руководитель колонистов определенно не был вторым Скоулзом. Эта бесстрашная женщина выслушала приказ с угрюмым согласием. Глядя на ее лицо, Холстен признался себе, что видит в глубине ее глаз жуткое, безнадежное отчаяние. И правда – что именно ей вручают? Незаслуженное тюремное заключение, которое ее дети унаследуют сразу в материнской утробе.

Его хлопнули по плечу, заставив вздрогнуть. Лейн. Они двое – вместе с Карстом и его командой – только недавно вышли из карантина. Единственная положительная сторона всей роковой вылазки Скоулза на планету заключалась в том, что, похоже, внизу не оказалось бактерий и вирусов, которые представляли бы непосредственную опасность для здоровья человека. И действительно, откуда бы им там взяться? Как сказала Лейн, там не было ничего человекоподобного, чтобы их разводить.

– Пора в постель, – сказала ему инженер. – Последний шаттл ушел, так что мы готовы лететь. Тебе стоит уйти в стазис до того, как мы прекратим вращение. Пока не наберем скорость, гравитация будет все время меняться.

– А ты?

– А я старший бортинженер. Мне в это время надо работать, старик.

– И догонять меня.

– Заткнись.

Она помогла ему встать с кресла, и он почувствовал, как его ребра протестуют. Ему сказали, что стазис-камера чудесно заживит его ребра во время сна, и он очень надеялся, что это так и есть.

– Не падай духом, – сказала ему Лейн. – Когда проснешься, тебя будет ждать целый клад древней чепухи. Будешь как малыш с новыми игрушками.

– Если это будет зависеть от Гюина, то нет, – буркнул Холстен.

Он бросил последний взгляд на экран – на холодный бледный диск луны-тюрьмы – луны-колонии, поправил он сам себя. И постыдно подумал: «Хорошо, что меня там нет».

Чуть опираясь на Лейн, он осторожно прошел по коридору в сторону спальной камеры основной команды.

### 3.12 глас в пустыне

Упавший гигант умер, конечно, но не скоро. До этого она (Порции и ее родичам не удавалось думать об этом создании иначе, чем «она») жила в плену, питаясь тем ограниченным ассортиментом продуктов, которые согласна была употреблять в пищу, глядя сквозь полупрозрачные стены, в которых ее держали, поднимая взгляд к открытому верху загона, где собирались ученые, чтобы за ней наблюдать.

Мертвых гигантов препарировали и обнаружили, что почти все их внутреннее строение идентично мышам, за исключением пропорций конечностей и некоторых органов. Сравнительный анализ подтвердил их гипотезу о том, что живой гигант, вероятно, самка – по крайней мере по сравнению с ее меньшими эндоскелетными кузинами.

Споры относительно ее назначения и смысла, относительно того урока, который должно было преподнести появление такого феномена, длились многие поколения – в течение всего долгого срока жизни этого существа, да и потом тоже. Ее поведение было странным и сложным, но она казалась немой – не демонстрировала жестов или вибраций, которые можно было счесть попыткой речи. Некоторые отмечали, что, когда это существо открывало и закрывало рот, хитро устроенная паутина улавливала странное бормотание – такое же, какое можно ощутить, когда соударяются два предмета. Эти колебания распространялись по воздуху, а не по нитям или почве. Некоторое время это выдвигалось как гипотетическое средство коммуникации, порождая немало умных дискуссий, но в итоге победило осознание абсурдности такой идеи. Ведь использование одного и того же отверстия для еды и общения, очевидно, неэффективно. Пауки не совсем глухие, но их слух тесно связан с прикосновениями и вибрацией. Высказывания гиганта – все частоты человеческой речи – для них даже не шепот.

Как бы то ни было, переносимые воздухом вибрации постепенно появлялись все реже, и в конце концов пленница перестала их производить. Было высказано предположение, что существо смирилось со своим заключением.

Спустя два поколения после захвата пленницы, когда события, связанные с ним, уже перешли в нечто, напоминающее теологию, один из служителей заметил, что гигант двигает своими конечностями – ловкими суб-лапками, которыми пользовался для работы с предметами, – так, будто имитирует сигнализацию педипальп. Можно было подумать, что это – попытка изображать базовую визуальную речь пауков. Последовала новая вспышка интереса, масса визитов из других гнезд и обмен Пониманиями для просвещения следующих поколений. Достаточное количество экспериментов показало, что гигант не просто копирует увиденное, но способен связывать с символами определенное значение, что позволяло ему просить пищу и воду. Попытки коммуникации на более сложном уровне не удались из-за его неспособности изобразить или понять что-то сверх самых примитивных символов.

Озадаченные ученые на основе многолетних исследований пришли к выводу, что гигант, видимо, очень простое существо, видимо, созданное для выполнения работ, рассчитанных на его громадный размер и силу, но не более сообразительное, чем жук-пауссин или плевун – а может, даже менее.

Вскоре после этого гигант умер – видимо, из-за какого-то недуга. Его тело также было препарировано и изучено, и сопоставлено с генетически записанными Пониманиями, возникшими на основе исследования первых мертвых гигантов, проведенного многими поколениями ранее.

Предположения относительно его исходного предназначения и его связи с Посланником продолжали выдвигаться, и по самой распространенной теории Посланнику на небесах служили именно такие гиганты, выполнявшие для него необходимые работы. Следовательно, много лет назад, отправляя своих тупых представителей, Посланник имел намерение выразить некое одобрение. Наследование Пониманий несколько ограничивало способность пауков к мифологизации собственной истории, однако идея о существовании какой-то связи между их победой над муравьями и прибытием гигантов уже укоренилась.

Однако к моменту смерти этого последнего гиганта мир паучьей теологии поколебало очередное откровение.

Существовал второй Посланник.

К этому моменту война с муравьями давно закончилась. Стратегия пауссинов успешно применялась против колоний, одной за другой, до тех пор, пока пауки не вернули влияние муравьев в рамки их первоначальной территории, где когда-то древняя Порция ограбила их Храм, похитила их идола и, сама об этом не подозревая, принесла своему народу слово Посланника.

Ученые народа пауков были резко против перепрограммирования муравьиной колонии, как это было сделано с ее различными ответвлениями и экспедиционными силами, потому что тогда их уникальные способности были бы потеряны, а пауки не остались слепы к тому прогрессу, который был запущен с развитием колонии. В результате этого последовали годы сложных кампаний – со значительной потерей жизней, – пока муравьиную колонию не поставили в такое положение, что сотрудничество с соседями-пауками стало самым благоприятным образом действия, после чего колония муравьев без всякой злопамятности или недовольства из непримиримого врага превратилась в услужливого союзника.

Пауки моментально начали эксперименты по использованию металла и стекла. С их острым зрением исследования света, преломления и оптики быстро шли вперед. Они научились применять тщательно выделанное стекло, чтобы расширить свое поле зрения в области микро– и макрооптики. Старое поколение ученых без проблем передало свет своих знаний новому поколению, которое обратило свои улучшенные глаза на ночное небо, более детально рассмотрев Посланника, и устремило свой взгляд дальше.

Поначалу считалось, что новое послание исходит от самого Посланника, однако астрономы быстро рассеяли это заблуждение. Сотрудничая с храмовыми жрицами, они обнаружили, что теперь в небе есть еще одна подвижная точка, способная говорить, и что она движется медленнее – и странно неравномерно.

Постепенно пауки начинают составлять картину своей солнечной системы относительно собственного дома, его спутника и Посланника, солнца и внешней планеты, у которой тоже имеется орбитальное тело, отправляющее свой собственный, отдельный сигнал.

Единственная проблема с этим вторым посланием заключается в том, что оно не поддается пониманию. В отличие от стройных и абстрактно-красивых числовых последовательностей, которые стали сердцем их религии, новый посланник транслирует только хаос: изменчивый, непостоянный, бессмысленный шум. Жрицы и ученые выявляли его закономерности, записывали в своей сложной системе из узлов и точек расхождения, но не смогли извлечь из них никакого значения. Годы бесплодных исследований привели к ощущению, что этот новый источник сигнала является некой антитезой самому Посланнику, каким-то почти злонамеренным источником энтропии вместо порядка. В отсутствие новой информации ему приписывались самые разнообразные странные намерения.

Затем, многие годы спустя, второй сигнал перестал изменяться и остановился на одной повторяющейся передаче, вновь и вновь, и это опять привело к множеству предположений по всему ставшему всепланетным свободному объединению жрецов-ученых. В сигнале снова и снова искали смысл, потому что, конечно же, послание, повторенное снова и снова столько раз, должно быть важным.

Возникла одна странная школа мысли, которая выявила в сигнале какую-то потребность и изящно вообразила, что там, через немыслимое пространство между их миром и источником этого второго послания, что-то потерянное и отчаявшееся молит о помощи.

А потом настал день, когда этот сигнал прекратился, и озадаченные пауки остались смотреть в небо, которое внезапно обеднело, но не могли понять почему.

## 4. Просвещение

### 4.1 Пещера чудес

Ребенком Холстен Мейсон с ума сходил по космосу. К тому времени исследования околоземной орбиты шли уже полтора столетия, и поколение астронавтов занималось грабежом павших колоний, начиная с лунной базы и кончая спутниками газовых гигантов. Он погружался в постановочные реконструкции того, как отважные исследователи входят на опасные брошенные космические станции, пытаясь отключить оставшиеся автоматизированные системы, чтобы нагрести технологий и данных со сгоревших старых компьютеров. Он смотрел подлинные записи реальных экспедиций – часто тревожащие, часто внезапно обрывающиеся. Он помнил, как лет в десять увидел луч нашлемного фонаря, скользящий по иссушенному вакуумом тысячелетнему трупу космонавта.

Когда он вырос, его интерес переместился дальше по времени – от тех отважных пионеров-старьевщиков к погибшей цивилизации, которую они заново открывали. Ах, те дни открытий! Так много было доставлено вниз с орбиты – и так мало было понято. Увы: золотые дни классицистов уже заканчивались к тому моменту, когда свою карьеру начал Холстен. На его глазах его наука неуклонно увядала под незаслуженным ею осуждением, все меньше и меньше оставалось того, что можно было почерпнуть из обрывков и осколков, оставленных Старой Империей… и к тому же стало очевидно, что те давно умершие предки по-прежнему присутствуют – в зловредных мелочах жизни. Старая Империя протягивала руки из далекой истории, чтобы неотвратимо отравлять своих детей. Неудивительно, что изучение этого сложного жестокого народа постепенно теряло свою привлекательность.

Сейчас, на невообразимом расстоянии от своего умирающего дома, Холстен Мейсон получил настоящий Грааль классициста.

Он сидел в рубке «Гильгамеша», полностью окруженный прошлым: передача за передачей наполняли корабль-ковчег мудростью древних. С его точки зрения, они нашли золотую жилу.

Он был одним из немногих членов основной команды, который мог наслаждаться комфортом самого «Гильгамеша». Карст и Вайтес взяли шаттл и дронов, чтобы обследовать лежащую внизу пустынную планету. Лейн с ее инженерами находилась на наполовину законченной станции, постепенно двигаясь по ее отсекам и фиксируя найденное. Когда они находили доступное им оборудование в рабочем состоянии, то отправляли результаты Холстену, а он по возможности их расшифровывал и заносил в каталоги либо откладывал для дальнейшего изучения, если этого сделать не удавалось.

Раньше никто не получал доступа к терраформирующей станции Старой Империи – даже недостроенной. Никто вообще не был уверен в том, что такая вещь существует. Здесь, в конце своей карьеры, Холстен наконец достиг такого положения, когда мог смело назвать себя величайшим экспертом по Старой Империи.

Эта мысль пьянила, но оставляла после себя холодную депрессию.

Сейчас Холстену досталась целая сокровищница сообщений, литературных произведений, технических пособий, объявлений и всяких мелочей на нескольких имперских языках (но в основном на Имперском С Керн), какой не владел ни один ученый с момента гибели самой Империи. Он мог думать только о том, что его собственный народ – цивилизация, с огромным трудом вставшая на ноги после ледника, – была всего лишь бледной тенью прежнего величия. И дело было не просто в том, что «Гильгамеш» и вся их нынешняя космическая программа были слеплены из ухудшенных, недопонятых кусочков гораздо более высоких технологий прежнего мира. Дело было ВО ВСЕМ: с самого начала его народ знал, что унаследовал уже использованный мир. Руины и распадающиеся останки прежней расы были повсюду: под ногами, под землей, в горах, увековеченные в историях. Находка такого изобилия мертвого металла на орбите не была сюрпризом: ведь вся письменная история была продвижением по пустыне мертвых костей. Не было такой новации, которую бы древние уже ни находили – и ни превзошли бы. Множество изобретателей отошли в забвение потому, что позже какой-то искатель сокровищ обнаруживал старинный и более удачный способ получать тот же результат. Оружие, двигатели, политические системы, философские воззрения, источники энергии… Народ Холстена полагал удачей, что кто-то построил столь удобную лестницу, по которой можно было подняться из тьмы к свету цивилизации. Никто так и не понял, что эти ступени вели к одному-единственному месту.

«Кто знает, чего бы мы добились, если бы не стремились заново воплотить все их глупости? – думал он теперь. – Может, мы смогли бы спасти Землю? Может, сейчас бы жили на своей собственной зеленой планете?»

Сейчас в его распоряжении были все знания вселенной, а вот на этот вопрос у него ответа не было.

Теперь у «Гильгамеша» были алгоритмы перевода – в основном созданные самим Холстеном. Прежде общее количество письменных текстов древних было настолько малым, что автоматическая расшифровка шла методом тыка. Например, он не захотел бы вести переговоры с Авраной Керн с «Гильгамешем» в качестве переводчика. Сейчас, когда в его распоряжении была целая библиотека разных разностей, компьютеры помогали ему выдавать хотя бы полупонятные версии Имперского С. Тем не менее большая часть сокровищницы знаний оставалась запертой в древних языках. Даже с электронной помощью он просто не успевал расшифровать их все, да и скорее всего подавляющая часть текстов не представляла интереса ни для кого, кроме него самого. Он мог только составлять примерное представление о том, что заключено в каждом отдельном файле, помечать его для будущего доступа, а затем идти дальше.

Иногда Лейн или кто-то из ее команды обращались к нему с вопросами – в основном по найденной технике, – что, казалось, совершенно не имело причины. Они выдавали ему туманные термины для поиска и отправляли рыться в его собственных указателях, ища то, что может к этому относиться. Как правило, благодаря его каталогизации и богатству материала, что-то в итоге находилось, и он принимался за перевод. Порой он говорил им, что они и сами могли бы поискать, но было ясно, что инженеры считали, что просмотреть составленный Холстеном каталог гораздо сложнее, чем просто пристать к нему со своими вопросами.

Честно говоря, он надеялся на более неформальное общение с Лейн, но за те сорок дней, которые он на этот раз уже бодрствовал, он даже ни разу не встретился с ней лицом к лицу. Инженеры были заняты – они проводили в огромном пустом цилиндре станции почти все свое время. Себе в помощь они разморозили и разбудили дополнительную бригаду из тридцати подготовленных человек из груза, и все равно работы было столько, что они не успевали ее сделать.

Шесть человек погибли: четыре то ли из-за действующей системы безопасности, то ли из-за сбоя в системе жизнеобеспечения, один – из-за поломки скафандра, и один – из-за чистой неуклюжести, ухитрившись вспороть свой скафандр, спеша протолкнуть оборудование в неровную пробоину в конструкции станции.

Это было гораздо меньше, чем можно было бы ожидать на основе статистики ранних исследований, однако здесь не было древних мертвецов, никаких указаний на то, что этот спутник погиб в той гражданской войне, которая погубила Империю и всю ее цивилизацию. Когда все разладилось, те далекие инженеры просто улетели – возможно, отправились назад на Землю. Начатый здесь процесс терраформирования был брошен на медленный, бездумный произвол звезд.

Все могло быть гораздо хуже. Лейн сказала, что эта станция была отравлена, заражена какой-то электронной чумой, которая уничтожила исходное жизнеобеспечение и немалую часть основных систем станции. Однако «Гильгамеш» оказался очень плохой имитацией изящной технологии Старой Империи. Современные технологии оказались каменистой почвой – виртуальная атака сорвалась из-за примитивности его систем. Многие (за исключением технического отдела) гадали, знала ли об этом Керн, намеренно отправив их в ловушку. Инженерный отдел был слишком занят тем, что старался починить как можно больше систем станции, чтобы позаимствовать их тайны.

Какой-то звуку Холстена за спиной вывел его из задумчивости. Звук был негромкий, очень осторожный – и на мгновение в нем проснулось кошмарное воспоминание о той далекой зеленой планете с ее гигантскими членистоногими. Однако никаких чудовищ не было: позади него оказался только Гюин.

– Все идет хорошо, надеюсь? – осведомился капитан корабля, глядя на Холстена так, словно подозревал в какой-то нелояльности.

Гюин стал более худым и седым, чем в тот момент, когда они улетали от лунной колонии. Пока Холстен мирно спал, капитан время от времени просыпался, отслеживая работу своего корабля. Теперь он смотрел на своего главного классициста со старшинством в возрасте, а не только в ранге.

– Неизменно, – подтвердил Холстен, гадая, к чему этот визит: Гюину пустая вежливость была несвойственна.

– Я просматривал твой каталог.

Холстена так и подмывало выразить удивление по поводу того, что кто-то это все-таки сделал, а тем более – Гюин.

– Я составил список того, что хотел бы прочитать, – сказал ему капитан. – Как только сможешь, конечно. Запросы инженеров в приоритете.

– Конечно. – Холстен кивком указал на экран. – Мне их?..

Гюин отдал ему планшет с полудюжиной аккуратных цифр – в формате самопальной системы Холстена.

– Прямо мне, – подчеркнул он.

Он не сказал прямо: «Никому об этом не рассказывай», – но все в его поведении намекало именно на это.

Холстен молча кивнул. По цифрам он не мог определить, к чему это все или почему эта просьба высказана лично.

– Да, и тебе, наверное, захочется прийти послушать. Вайтес расскажет нам новости об этой планете, о том, как далеко зашло терраформирование.

Это было весьма приятно, и Холстен с нетерпением ждал новостей. Он быстро встал и пошел за Гюином. Пока хватит с него тайн прошлого. Хочется немного больше узнать о настоящем и будущем.

### 4.2 Всадник смерть Грядет

Порция смотрит на громадную сложную сеть, которая была Большим Гнездом, и видит город, который начинает умирать.

За последние несколько поколений население Большого Гнезда выросло до примерно сотни тысяч взрослых пауков и несчетное (никем не считаемое) количество молоди. Оно раскинулось по нескольким квадратным милям леса, простираясь от земли до кроны: подлинный центр эпохи пауков.

Город, который Порция видит сейчас, опустел. Хотя умирание только началось, сотни самок уходят из Большого Гнезда в другие города. А еще некоторые просто отправляются в немногие неосвоенные районы, готовые рисковать, рассчитывая на то, что накопленные столетиями Понимания помогут заново восстановить образ жизни их древних предков-охотников. Многие самцы тоже бежали. На нежных конструкциях города уже появились следы разрушения: необходимое обслуживание отсутствует.

Идет мор.

На севере несколько крупных городов уже в руинах. Глобальная эпидемия перескакивает с общины на общину. Сотни тысяч уже погибли, и вот в Большом Гнезде тоже появились первые жертвы.

Она понимает, что это было неизбежно: ведь нынешняя Порция – жрица и ученый. Она пыталась понять это смертельное заболевание и найти лечение.

Ей не вполне понятно, почему эта болезнь оказалась настолько серьезной. Помимо ее очень высокой контагиозности и способности передаваться при контакте (и с чуть меньшей вероятностью через воздух), огромное количество трупов в городах пауков превратило несерьезную и контролируемую инфекцию в нечто более опасное, чем чума. Такая громадная концентрация трупов привела к разнообразным проявлениям запустения и дополнительным опасностям для здоровья: соотечественники Порции только начали осознавать необходимость коллективной ответственности в подобных вопросах, когда эпидемия застигла их врасплох. Их неупорядоченная, почти анархическая форма государственности плохо подходит для принятия жестких мер, которые могли бы оказаться эффективными.

Еще одним фактором летального характера болезни стала практика – все более распространенная в последнее столетие, – в соответствии с которой самки выбирают самцов, родившихся в их собственной группе, пытаясь сконцентрировать свои Понимания и ограничить их распространение. Эта практика – в чем-то разумная и просвещенная – привела к инбридингу, ослабившему иммунную систему во многих влиятельных домах сообществ, а это значит, что те, у кого могло бы хватить влияния для принятия действенных мер, часто гибнут первыми в самом начале эпидемии. Порция знает об этой закономерности, но не о ее причине, а еще она знает, что ее собственная группа слишком хорошо подходит под эти параметры.

Она знает, что с этой болезнью связаны крохотные анимикулы, но ее увеличительные стекла недостаточно мощны, чтобы обнаружить вирусного виновника этого мора. У нее есть результаты экспериментов, проведенных в других городах сестрами-учеными, многие из которых уже и сами погибли от мора. Некоторые даже пришли к теории вакцинации, однако иммунная система пауков не так эффективна и лабильна, как у людей и других млекопитающих. В отличие от них, контакт с возбудителем просто не позволяет им подготовиться к последующим родственным инфекциям.

Мир рушится – и Порция потрясена тем, какая малость потребовалась для того, чтобы это случилось. Она не осознавала, что вся ее цивилизация настолько уязвима. К ней приходят известия из других городов, где мор уже в разгаре. Как только численность населения начинает падать – из-за смерти и бегства, – вся структура общества стремительно разрушается. Утонченный и изящный образ жизни, который пауки создали для себя, оказался подвешенным над пропастью варварства, каннибализма и возвращения к примитивным, дикарским ценностям. В конце концов, по своей сути они хищники.

Она удаляется в Храм, пробираясь через толпу горожан, которые нашли в нем убежище в надежде на какую-то определенность извне. Их не так много, как было накануне. Порция понимает: дело не только в том, что в городе осталось меньше жителей. Она осведомлена о растущем разочаровании в Посланнике и Ее послании. «Какой нам от него прок? – спрашивают пауки. – Где огонь с небес, посланный для изгнания мора?»

Касаясь кристалла своим металлическим стило, Порция танцует под музыку Посланника, проходящего в высоте, и ее сложные шаги безупречно описывают уравнения и их решения. Как всегда, ее наполняет все та же неизмеримая уверенность в том, что там что-то есть, что, если она и не способна что-то понять сейчас, это не значит, что это не может быть понято.

«Когда-нибудь я тебя пойму», – адресует она мысль Посланнику, но сейчас в ней нет уверенности. Ее дни сочтены. Все их дни сочтены.

Она ловит себя на еретической мысли: «Если бы только мы могли отправить тебе свое собственное послание!» Храм яростно выступает против подобного образа мыслей, однако Порция не в первый раз рассматривает такую идею. Она знает, что другие ученые – даже жрицы-ученые – экспериментировали со средствами воспроизведения невидимых вибраций, по которым распространяется послание. Конечно, официально Храм не может терпеть подобную бесцеремонность, однако пауки – существа любознательные, а те, кого притягивает Храм, любознательнее всех. Естественно, что нежный цветок ереси в результате взращивается именно этими хранителями правоверности.

В этот день Порция обнаруживает в себе уверенность в том, что, если бы им каким-то образом удалось обратиться через эту громадную пустоту к Посланнику, тогда Она, конечно же, нашла бы для них ответ – лекарство от мора. Столь же неизбежно Порция убеждается в том, что такой диалог невозможен, ответа не будет – и что ей необходимо найти лекарство самой, пока еще не поздно.

После Храма она возвращается в дом своего сообщества – громадную несимметричную многокамерную конструкцию, закрепленную на трех деревьях, – чтобы встретиться с одним из своих самцов.

Когда пришел мор, роль самцов немного изменилась. Традиционно лучшей долей для самца было добиться расположения влиятельной самки и надеяться, что его будут обеспечивать, или же – для рожденных с ценными Пониманиями – оказаться балованным членом сераля, которого обменяют или отдадут для спаривания в ходе изменчивых политических игр, постоянно идущих между домами. Остальные самцы становились самой несчастной прослойкой городского общества, сражаясь друг с другом за объедки и подвергаясь постоянным опасностям из-за отсутствия покровительницы-самки. Однако теперь, в этот кризисный момент, из орды бесполезных и ненужных, чисто декоративных или пригодных только для черной работы существ они превратились в отчаянно необходимый ресурс. Самцы не так самостоятельны, хуже могут себя обеспечивать в суровых условиях и потому склонны оставаться на месте, когда самки бегут. Если Большое Гнездо и другие города все еще хоть как-то функционируют, то этим они обязаны самцам, которые воспользовались шансом занять ниши, традиционно принадлежавшие самкам. Появились даже самцы-воины, охотники и стражи, потому что кто-то ведь должен взять пращу, щит и зажигательную гранату, – и часто это больше некому сделать.

Самки – такие влиятельные, как Порция, – всегда имели возможность выбирать своих спутников-самцов, и хотя кого-то из них держали только для того, чтобы они танцевали вокруг самки (в буквальном смысле) и самим своим наличием подчеркивали важность этой самки, других обучали, делая из них умелых помощников. Та давняя Бьянка со своими лаборантами обнажила некую истину относительно гендерной политики пауков, жалуясь, что работа с самками связана со слишком сильной борьбой за власть. Древние инстинкты слабо скрыты под лаком цивилизации. Нынешняя Порция также вынуждена полагаться на самцов.

Сравнительно недавно она отправила банду самцов – отряд авантюристов, услугами которых и раньше часто пользовалась. Они все очень способные и привыкли взаимодействовать друг с другом с самого юного возраста, в бытность брошенными паучатами на улицах Большого Гнезда. Им было дано поручение, за которое, по мнению Порции, не взялась бы ни одна самка. Их наградой должна стать дальнейшая поддержка со стороны группы Порции: пища, защита, доступ к образованию, развлечениям и культуре.

Один из них вернулся – только один. Назовем его Фабианом.

Он приходит к ней сейчас в ее дом. У Фабиана не хватает одной лапы, вид у него изголодавшийся и измученный. Порция взмахом педипальп отправляет одного из незрелых самцов из яслей за пищей для них обоих.

«Ну что?» – нетерпеливым взмахом вопрошает она, наблюдая за ним.

«Условия хуже, чем ты думала. А еще я с трудом вошел в Большое Гнездо. Если есть подозрение, что паук пришел с севера, то самку прогоняют, а самца сразу убивают». Его речь – медленное шарканье лап – невнятна и прерывиста.

«Именно это случилось с твоими товарищами?»

«Нет. Я один вернулся. Они все погибли». Столь краткий панегирик… и это о тех, с кем он провел всю свою жизнь. Однако в мире Порции хорошо известно, что самцы не воспринимают все так остро, как самки, – и определенно не способны образовывать такие же узы приязни и уважения.

Юный самец возвращается с пищей: связанными живыми сверчками и растительными наростами с ферм. Фабиан с радостью забирает одно спутанное насекомое и вонзает в него клык. Он слишком измучен, чтобы возиться с впрыскиванием яда, и высасывает дергающееся существо досуха.

«В моровых городах есть выжившие, как вы и думали, – продолжает он, не прекращая есть. – Однако в их поведении нет ничего общего с нами. Они – как животные, только прядут и охотятся. Там есть и самки, и самцы. Моих спутников захватывали и поедали, одного за другим».

Порция встревоженно топочет:

«Но у вас получилось?»

Пережитое настолько повлияло на Фабиана, что он не сразу отвечает на ее вопрос, а спрашивает сам: «А ты не боишься, что я принес мор в Большое Гнездо? Очень вероятно, что я заразился».

«Мор уже здесь».

Его педипальпы медленно изгибаются в жесте покорности.

«У меня получилось. Я доставил трех паучат из зоны мора. Они здоровы. У них иммунитет, как, вероятно, и у тех, кто там живет. Ты была права… хоть это и вряд ли нам поможет».

«Неси их ко мне в лабораторию, – приказывает она, но, заметив, как трясутся его оставшиеся лапы, добавляет: – После этого весь дом в твоем распоряжении. Ты получишь награду за эту отличную службу. Просто проси, чего пожелаешь».

Он смотрит ей прямо в глаза, храбро – но он всегда был храбрым самцом, иначе не стал бы столь полезным инструментом.

«Когда я отдохну, то хотел бы помогать тебе в твоей работе, если позволишь, – говорит он ей. – Ты знаешь, что у меня есть Понимание биохимии, и я учился».

Это предложение удивляет Порцию – что видно по ее позе.

«Большое Гнездо – и мой дом, – напоминает ей Фабиан. – Здесь собрано все, чем я являюсь. Ты правда считаешь, что сможешь победить мор?»

«Я считаю, что должна попробовать, иначе мы все равно погибли».

Мрачная мысль, но ее логика неоспорима.

### 4.3 Записки с серой планеты

Холстен был ошарашен тем, сколько народа собралось, чтобы услышать новости. На «Гильгамеше» не было предусмотрено залов, так что местом собрания стал переоборудованный отсек для шаттлов, пустой и гулкий. Ему было интересно, где сейчас отсутствующие шаттлы: прикреплены к заброшенной станции или именно отсюда похитители-мятежники увозили их с Лейн. Все отсеки выглядели совершенно одинаково, а любые повреждения к этому моменту уже должны были устранить.

Погруженный в свои одинокие изыскания, он не отслеживал, сколько людей разбудили, чтобы помогать в освоении станции. Как минимум сто человек сейчас сидели в ангаре – и он был шокирован тем, что реагирует на них на грани фобии: слишком много, слишком близко, в слишком замкнутом помещении. В результате он застыл у самых дверей, осознавая, что подсознательно смирился с будущим, в котором общался бы с очень небольшим количеством людей, и, пожалуй, даже предпочитал именно это.

«И вообще, зачем мы все здесь?»

В конце концов, физического присутствия никто не требовал. Он сам мог бы продолжить работу и следить за докладом Вайтес на экране – или только слушать ее чириканье прямо у себя в ухе. Никто не обязан был перемещать свои фунты плоти сюда, чтобы довериться устаревшим глазам и ушам. И самой Вайтес совершенно не нужно было устраивать эту презентацию лично. Даже на Земле такое повышение научного статуса осуществлялось в основном дистанционно.

«Так зачем? И почему я пришел?»

Обводя взглядом собравшуюся толпу и слыша рокот их возбужденных разговоров, он предположил, что многие пришли просто ради общения, чтобы побыть с другими.

«Но это же не про меня, так?»

И тут он понял, что и про него, конечно. Он неразрывно привязан к социальному виду, каким бы одиночкой себя ни считал. Даже у Холстена была потребность взаимодействовать с другими людьми, сохранять связи между ним и всеми остальными. Даже Вайтес пришла не ради научного престижа или статуса в команде, а потому что ей нужно было протягивать руки – и знать, что их есть к кому протянуть.

Глядя на толпу, Холстен видел мало знакомых лиц. Если не считать Вайтес, то почти все члены основной команды были заняты на станции, а почти все, находящиеся здесь, в последний раз открывали глаза еще на Земле, так что о Керн и зеленой планете с ее ужасающими обитателями они знали только то, что им рассказали, – или из тех незасекреченных материалов, которые можно было получить из хроник «Гильгамеша». И хотя многие из присутствующих действительно были молоды, именно разница в информированности заставляла его чувствовать себя старым – словно он бодрствовал на несколько сотен лет дольше них, а не в течение считаных напряженных дней, проведенных в другой звездной системе.

Гюин устроился сзади, также держась особняком, и Вайтес вышла вперед, подтянутая и брезгливая, глядя на собравшихся с таким видом, словно сомневается, туда ли пришла.

Экран, который ее помощники установили, заняв почти всю стену позади нее, ожил, засветившись серым цветом. Вайтес придирчиво посмотрела на него и выдавила тусклую улыбку.

– Как вы знаете, я руководила изучением планеты, на орбите которой мы сейчас находимся. К настоящему моменту бесспорным можно считать тот факт, – тут она изволила чуть заметно кивнуть в сторону Холстена, – что мы прибыли на один из ряда проектов терраформирования, которые Старая Империя осуществляла непосредственно перед своим распадом. Предыдущий виденный нами проект был завершен и находился под карантином, установленным продвинутым спутником в непонятных целях. Как мы выяснили, работы в данном месте были прерваны во время самого процесса терраформирования, а станция управления брошена. Я в курсе того, что инженерный отдел взял на себя гигантскую задачу разобраться с этой станцией, тогда как я исследовала саму планету, выясняя, сможет ли она послужить нам домом.

В этом сухом и сжатом изложении не было ничего, что указывало бы на ее выводы – если таковые имелись. Это делалось не ради того, чтобы произвести впечатление или продлить неизвестность: просто Вайтес считала себя в первую очередь ученым и была готова излагать как положительные, так и отрицательные результаты с одинаковой откровенностью и не оценивая ценность или желательность итога. Холстену эта научная школа была знакома: она становилась все более популярной с приближением гибели Земли, когда положительные результаты находить было все труднее.

Вайтес обвела взглядом собравшихся, и Холстен попытался оценить ее лицо, язык тела – хоть что-то, что говорило бы, чего ожидать.

«Мы здесь остаемся? Летим дальше? Возвращаемся?»

Последний вариант тревожил его сильнее всего, потому что он был одним из тех немногих, кто непосредственно столкнулся с зеленой планетой Керн.

Экран посветлел: с серого до серого, а потом на нем возникла дуга темного горизонта: они смотрели на серую планету.

– Как вы могли заметить, поверхность этой планеты кажется странно однородной. Тем не менее спектрографический анализ демонстрирует обилие органики: все элементы, которые нам могут понадобиться для выживания, – сообщила им Вайтес. – Мы спустили пару дронов, как только вышли на стабильную орбиту. Изображения, которые вам предстоит увидеть, делали камеры дронов. Цвета подлинные, без ретуши и художественного вымысла.

Холстен никаких цветов не видел, если не считать серого, однако когда по шару медленно пополз рассвет, ему стали заметны контуры, тени: признаки гор, бассейнов, протоков.

– Как можно видеть, эта планета геологически активна, что могло быть необходимым условием для имперского терраформирования. Мы не знаем, связано ли это с тем, что данное свойство из всех землеподобных было бы сложнее всего создать искусственно (а может, и вообще невозможно), или же они на самом деле придали это свойство планете на раннем этапе. Надо надеяться, что полученная со станции информация поможет нам понять, как именно они осуществляли этот процесс. Не исключено, что когда-то в будущем мы сможем повторить это достижение.

И здесь хотя бы проявился намек на то, что эта мысль Вайтес немного радует. Холстен был уверен, что ее голос повысился на полтона, а одна из бровей даже дернулась.

– Здесь можно видеть полученные от дрона основные показатели условий на планете, – продолжила Вайтес. – Итак: сила тяжести примерно восемьдесят процентов от земной, медленное вращение дает примерно четырехсотчасовой суточный цикл. Температура высокая: терпимая у полюсов, допускающая выживание в северных широтах, но, видимо, за пределами человеческой выносливости ближе к экватору. Заметьте, что уровень кислорода всего около пяти процентов, так что, боюсь, удобного дома тут не будет. Тем не менее это хороший урок, как будет видно.

Изображение сменилось, давая гораздо более близкий вид поверхности: дроны летели значительно ниже, и по залу пробежал ропот – недоумения и тревоги. Серость была живая.

Вся поверхность, насколько могла зарегистрировать камера дрона, была покрыта густой переплетающейся растительностью, серой, как зола. Она пушилась похожими на папоротник вайями, выгибающимися друг над другом, раздвигая похожие на пальцы складки, чтобы ловить солнечный свет. Из нее вырывались фаллические башни, усеянные то ли почками, то ли плодовыми телами. Она покрывала горы до самых вершин. Она образовывала густой серый мох на всех видимых поверхностях. Картинки менялись, и Вайтес называла различные местности, а на карте мира возникали отметки в тех местах, где велись съемки, однако детали изображений практически не изменялись.

– То, что вы видите, следует считать грибом, – объяснила глава научников. – Единственный вид колонизировал всю планету, от полюса до полюса и на всех широтах. Сканирование поверхности под ним показывает, что топография планеты столь же разнообразна, как и следовало ожидать от суррогатиой Земли: тут есть морские бассейны, но без морей, речные долины, но без рек. Исследования заставляют думать, что организм, который вы перед собой видите, связал все водные запасы планеты. И, возможно, это даже единый организм. Никакого явного деления не наблюдается. Похоже, он способен на некий фотосинтез, несмотря на свой цвет, однако низкое содержание кислорода заставляет думать, что он химически отличен от всего, с чем мы знакомы. Неизвестно, был ли этот распространившийся вид задуман как часть процесса терраформирования, или же он стал результатом ошибки и именно его неустранимое присутствие заставило инженеров оставить свою работу, или же он появился уже после их ухода как естественный продукт не до конца законченного проекта. В любом случае я полагаю, что можно с уверенностью сказать, что эта штука здесь останется. Теперь это ее мир.

– Можно ли ее удалить? – спросил кто-то. – Может, мы могли бы ее выжечь, например?

Показное спокойствие Вайтес наконец нарушилось.

– Удачи вам в сожжении при таком низком количестве кислорода, – фыркнула она. – Кроме того, я рекомендую далее эту планету не исследовать. К тому моменту, когда мы создали внизу базу и провели некоторые пробные исследования, дроны начали демонстрировать признаки снижения работоспособности. Мы эксплуатировали их, пока можно было, но в конце концов оба отказали. Воздух там представляет собой практически суп из спор, и новые колонии грибов стремятся закрепиться на всех вновь появляющихся поверхностях. Кстати, пока я не забыла: после всех приключений в этой системе и в прошлой нам необходимо построить в мастерских новых дронов, как только появятся ресурсы. У нас их осталось мало.

– Разрешение дано, – отозвался Гюин от стены. – Займись этим. Думаю, можно заключить, что в ближайшее время это место нам домом не станет, – добавил он. – Но это не проблема. В приоритете у нас собрать на станции все, что получится, каталогизировать, перевести и понять, что именно мы можем пустить в дело. Одновременно мы предпринимаем серьезную проверку систем «Гильгамеша», по возможности их ремонтируя и заменяя. На станции масса устройств, которые можно будет использовать, если мы найдем способ соединить их с нашими. И не волнуйтесь насчет того, что мы не сможем жить на Грибной планете. У меня есть план. План имеется. С тем, что мы здесь обнаружили, мы сможем отправиться и взять то, что принадлежит нам по праву.

Эта речь так неожиданно переродилась в мессианское послание, что, похоже, даже сам Гюин был изумлен – но тут же повернулся и удалился. Его преследовали удивленные шепотки.

### 4.4 Пытливые умы

Мор поначалу незаметен, потом – деспотичен и, наконец, внушает истинный ужас. Его симптомы уже хорошо описаны, надежно предсказуемы… вот только по-прежнему не предотвратимы. Первым уверенным признаком становится ощущение жара в суставах, жжения в глазах, ротовом аппарате, прядильных органах, заднем проходе и легочных книжках. Далее следуют мышечные спазмы, особенно лап, – поначалу немногочисленные: запинки в речи, нервное пританцовывание – не вполне оправданное, – а потом конечности больной все хуже ей подчиняются, ведя ее невнятными, спотыкающимися и просто отчаянными и бессмысленными дорогами. Примерно к этому моменту, через десять-сорок дней после первых невольных подергиваний, вирус добирается до мозга. В этот момент больная перестает понимать, кто она и где находится. Она воспринимает окружающих иррационально. На этой стадии распространены паранойя, агрессия и бегство. Смерть наступает еще через пять-пятнадцать дней, а непосредственно перед ней возникает непреодолимое желание забраться как можно выше. Фабиан довольно подробно описал мертвый город, который он посетил еще раз: самые верхние ветки и расползающиеся паутины заполнены окоченевшими останками погибших, с устремленными вверх и в никуда остекленевшими глазами.

До появления первых четких симптомов вирус пребывает в организме своей жертвы в течение неизвестного времени, но часто вплоть до ста дней, медленно проникая в тело больной без явного для нее ущерба. Время от времени заразившаяся испытывает жар или головокружение, но у них могут быть и другие причины, так что об этих приступах обычно не сообщают, тем более что до того, как эпидемия охватила Большое Гнездо (как это уже случилось), тех, кого заподозрили в болезни, изгоняли под угрозой смерти. В результате находившиеся в инкубационном периоде становились частью случайно возникшего заговора, участники которого старались как можно дольше скрывать признаки болезни.

В течение этой ранней, якобы безобидной стадии болезнь умеренно контагиозна. Находясь достаточно долго поблизости от заболевшего, паук с большой вероятностью заражается, хотя самым легким способом передачи инфекции становятся укусы обезумевших жертв последней фазы мора.

В Большом Гнезде уже было шесть заболевших на последней стадии. Их убивали при первом же появлении – и на расстоянии. Уже по крайней мере в три раза большее число пауков находится на промежуточной стадии, и пока относительно них к согласию не пришли. Порция и другие утверждают, что исцеление возможно. Храмовые ученые молчаливо сговорились скрывать то, насколько плохо они представляют себе, что именно можно сделать.

Порция старается как можно эффективнее использовать добытое Фабианом. Паучата доставлены из города, погибшего от эпидемии, и ей остается только надеяться, что у них есть иммунитет и что он поддается изучению.

Она их обследовала и взяла образцы их гемолимфы – паучьей крови – для исследования, но пока все ее линзы и анализы ничего не показали. Она распорядилась, чтобы жидкости, полученные от паучат, скармливали или вводили больным с промежуточной стадией: некий способ переливания был разработан несколькими годами ранее. Из-за ограниченности иммунной системы пауков отторжение по группе крови проблемой не становится. В данном случае ее попытки результата не дали.

При работе с болящими она старается как можно дольше оттянуть тот момент, когда станет собственным подопытным, и использует Фабиана для контактов с самцами тех домов, где уже царит мор. Известно, что самцы немного более устойчивы в плане заражения, в отличие от самок. По иронии судьбы древняя наследственность связала изящество и выносливость их танцев ухаживания с надежностью иммунной системы, оказывая постоянное давление на естественный отбор.

Пока все использованные Порцией методы не дали результата и никому из ее соратниц не удалось ничего добиться. Она начинает уходить в спекулятивные отрасли, отчаянно пытаясь найти какой-то окольный путь, который спасет ее цивилизацию от погружения в варварство.

Она провела в своей лаборатории почти весь день. Фабиан отправился передавать новую порцию растворов самцам из запертых лепрозориев, в которые превратились зараженные дома. Она не особо верит в то, что эти растворы подействуют. Она чувствует, что дошла до пределов своих возможностей, которые не позволяют ей преодолеть громадную лакуну невежества, обнаруженную здесь, на самом краю познаний своего народа.

У нее гостья. В других обстоятельствах Порция отправила бы ее прочь, но она устала, безумно устала – и отчаянно нуждается в свежем взгляде. А ее гостья и воплощает в себе свежий – пугающе свежий – взгляд.

Ее зовут Бьянка, и она раньше входила в сообщество Порции. Она – крупная перекормленная паучиха, покрытая светлой щетиной, и ее движения полны дерганой нервной энергии, что заставляет Порцию задуматься, заподозрит ли кто-то дурное, если Бьянка заболеет.

Бьянка раньше тоже была храмовницей, но выполняла свои обязанности без должной уважительности. Ее любознательность ученого перевешивала благоговение жрицы. Она начала экспериментировать с кристаллом, а когда это обнаружилось, ее чуть было не изгнали из города за непочтительность. Порция и другие ее товарки за нее вступились, однако она лишилась своего положения в высоких слоях общества, потеряв как статус, так и подруг. Предполагалось, что она покинет Большое Гнездо или, возможно, умрет.

Однако Бьянка удержалась и даже преуспевала. У нее всегда был блестящий ум – возможно, это еще одна причина, по которой Порция, исчерпавшая свои мыслительные возможности, ее впускает, – и она торговала своими умениями, словно самец, служа менее влиятельным домам, а в конце концов образовала новое, свое собственное сообщество, составившееся из других недовольных ученых. В лучшие времена главные дома постоянно были готовы выразить им неодобрение или даже изгнать весь этот выводок, но сейчас всем все равно. У народа Порции другие заботы.

«Говорят, ты вот-вот найдешь лечение?»

Однако поза Бьянки и небольшая задержка в движениях очень хорошо передают ее скепсис.

«Я работаю. Мы все работаем. – В нормальной ситуации Порция преувеличила бы свои успехи, но она слишком утомлена. – Зачем ты здесь?»

Глядя на Порцию, Бьянка хитро шаркает: «Сестра, а почему я где-то появляюсь?»

«Сейчас не время».

Значит, Бьянка опять о своем. Порция горестно съеживается, а вторая паучиха подходит ближе, чтобы слышать ее приглушенную речь.

«Насколько я слышала, другого времени может не быть, – говорит Бьянка почти вызывающе. – Я знаю, какие сообщения приходят из других городов. Я знаю, сколько других городов уже вообще перестали посылать сообщения. Мы с тобой знаем, что нас ждет».

«Если бы у меня было желание и дальше думать об этом сейчас, я бы осталась у себя в лаборатории, – отвечает ей Порция разгневанным притоптыванием. – Я не допущу тебя к кристаллу Посланника».

У Бьянки дрожат педипальпы.

«У меня даже был мой собственный кристалл, ты не знала? А Храм прознал и отнял его. А я была близка…»

Порции не надо спрашивать, к чему она была близка. Бьянка одержима одной идеей: говорить с Посланником, отправить ответное сообщение этой быстро движущейся звезде. В Храме споры об этом возникают при каждой смене поколений – и в каждом поколении находится кто-то вроде Бьянки, кто не приемлет отрицательного ответа. За ними следят – всегда.

Порция оказалась в отвратительном положении, потому что, если бы ее предоставили себе самой, она, наверное, поддержала бы Бьянку. Однако она находится под влиянием большинства – именно так самые важные решения принимаются в тех случаях, когда великие и достойные стоят на одной паутине и спорят. Старая гвардия Храма, жрицы прошлого поколения, считают послание священным и безупречным. Путь народа Порции состоит в том, чтобы лучше его ценить, познавать те скрытые глубины послания, в которые пока никто не проник. Не им пытаться вопиять в темноту, привлекая внимание Посланника. Проходя в вышине, Посланник наблюдает за всем. Вселенная упорядочена, и Посланник – доказательство тому.

С каждым поколением немного больше голосов выражают несогласие, но пока превалирует прежний стойкий мем. Ведь разве Посланник не вмешался во время великой войны с муравьями, когда никому не понадобилось просить о помощи? Если в планы Посланника включена помощь народу Порции, тогда эта помощь придет без всяких просьб.

«Зачем ты пришла ко мне? Я не пойду против Храма», – говорит ей Порция как можно решительнее.

«Потому что я помню тебя еще с тех времен, когда мы были настоящими сестрами. Ты хочешь того же, что и я, просто не настолько сильно».

«Я не стану тебе помогать, – заявляет Порция, и ее усталость добавляет фразе непререкаемости. – Да и вообще сейчас нельзя обращаться к Посланнику с ответом. Нашим людям Храм нужен как источник уверенности. Твои эксперименты, скорее всего, лишат их этого – и ради чего? Ты не добьешься желаемого – и это вообще недостижимо».

«Я хочу кое-что тебе показать».

Бьянка неожиданно подает сигнал – и несколько самцов вносят подвешенное между ними тяжелое устройство, двигаясь боком, и ставят свою ношу на туго натянутый пол, который под весом немного прогибается.

«Давно известно, что некоторые вещества странно реагируют с металлами, – напоминает Бьянка. – При соединении в должном порядке по металлам и жидкостям идет некая сила. Ты должна помнить такие эксперименты со времен нашего обучения».

«Курьез, и только, – вспоминает Порция. – Это используют, чтобы покрыть металл другими металлами. Помню, что какую-то муравьиную колонию убедили взяться за эту работу, и они создали удивительные вещи. – Эта память из времен относительно невинной юности придает ей немного сил. – Только очень много едких испарений. Такая работа подходит только муравьям. И что?»

Бьянка занимается своим устройством, которое напоминает те эксперименты из памяти Порции: в нем тоже есть отделения с веществами внутри других веществ, соединенные прутьями из металла. Однако у него есть и другие металлические детали: металл, вытянутый так тщательно, что толщиной он напоминает шелковую нить. Эта металлическая нить туго закручена в колонну. В воздухе что-то меняется, и Порция ощущает, как ее волоски топорщатся, словно в приближении грозы: это явление всегда порождает вполне резонный страх из-за того ущерба, который природный огонь может нанести городу.

«Эта моя игрушка находится в сердце невидимой паутины, – объясняет ей Бьянка. – С помощью тщательной регулировки я могу дергать нити этой паутины. Ну, не чудесно ли?»

Порции хочется сказать, что это чепуха, но она заинтригована – и идея какой-то всеохватывающей паутины привлекательна на интуитивном уровне. Как иначе они могут соединяться с?..

«Ты хочешь сказать, что эта паутина – как раз то, через что с нами разговаривает Посланник?»

Бьянка мечется вокруг своего нового устройства.

«Ну, должен же быть какой-то контакт, иначе как бы мы получали послание? А Храм все-таки не желает задумываться. Послание просто «есть». Да, я нашла огромную паутину вселенной – паутину, на которой Посланник играет свое послание. Да, я могу отправить наш ответ».

Даже для Бьянки такая похвальба – смелая и пугающая.

«Я тебе не верю, – принимает решение Порция. – Если бы это можно было сделать, ты уже это сделала бы».

Бьянка гневно топает.

«А какой смысл звать Посланника, если я не услышу его слов? Мне нужен доступ в Храм».

«Ты хочешь, чтобы Посланник тебя узнал, заговорил с тобой. – Значит, этим экспериментом движет эго Бьянки. Она всегда была такой – всегда рвалась помериться лапами со всем на свете. – Сейчас не время».

Порция снова чувствует безмерную усталость.

«Сестра, у нас больше не осталось времени. Ты же это понимаешь, – канючит Бьянка. – Дай мне осуществить мой план. Я не могу предоставить это следующим поколениям. Даже если бы я могла передать это Понимание, будущих достойных поколений просто не будет. Сейчас – или никогда».

«Будут новые поколения. – Порция не вышагивает эти слова – только мысленно их складывает. – Фабиан их видел: живут, как звери, на руинах наших городов, головы забиты Пониманиями, которыми они не могут воспользоваться, потому что вся архитектура мира их матерей исчезла. И какой тогда прок от науки? Какой прок от Храма? Какой прок от искусства, если выжили столь немногие, что им остается только питаться и спариваться? Наши великие Понимания будут отмирать, поколение за поколением, пока оставшиеся в живых не забудут, кем мы были».

Однако эта мысль не завершена: что-то не дает ей покоя. Она ловит себя на мыслях об отборе Пониманий: те потерянные выжившие, видимо, будут иметь какие-то давние Понимания, которые будут помогать им при охоте, и те отпрыски, которые унаследуют эти примитивные Понимания, станут новыми властелинами мира. Однако они унаследуют не только это…

Порция вскакивает, наэлектризованная энергией, словно случайно прикоснувшись не к тому концу установки Бьянки. Ей пришла в голову безумная мысль. Невозможная мысль. Мысль о науке.

Она дает сигнал своим помощникам-самцам и спрашивает, вернулся ли Фабиан. Он вернулся – и она требует его позвать.

«Мне надо поработать в лаборатории, – говорит она Бьянке, а потом нерешительно замирает. Бьянка и так уже наполовину безумна, она – опасный индивидуалист, потенциальный революционер, но никто и никогда не отрицал, что у нее блестящий ум. – Ты мне поможешь? Мне понадобится вся возможная помощь».

Бьянка явно изумлена.

«Для меня будет честью снова работать с моими сестрами, но…»

Она не заканчивает эту фразу, но переводит взгляд на свою установку: она отключена и больше не напрягает воздух невидимой паутиной.

«Если мы добьемся успеха, если выживем, я приложу все силы, чтобы донести твою мольбу до Храма. – И еще одна бунтарская мысль, принадлежащая самой Порции. – Если мы выживем, то добьемся этого своими силами, а не с помощью Посланника. Сейчас мы остались одни».

### 4.5 Мечты древних

– Мейсон!

Задремавший над своей работой Холстен вздрогнул и чуть не упал с кресла. Гюин стоял у него за спиной.

– Я… э… что-то случилось?

Секунду он ломал голову, пытаясь вспомнить, успел ли он уже закончить те переводы, которые заказывал капитан. Но – да, он отправил их лично Гюину вчера, так ведь? Неужели тот уже их прочел?

По лицу Гюина ничего понять не удавалось.

– Мне нужно, чтобы ты пошел со мной.

Тон вполне мог соответствовать предположению, что Холстена должны сейчас расстрелять за какое-то предательство, направленное против диктаторского режима Гюина. Только отсутствие сопровождающей группы безопасников немного успокаивало.

– Ну, я… – Холстен неопределенно махнул рукой в сторону своего пульта, но, по правде говоря, в последние несколько дней он растерял интерес к работе. Она стала однообразной, утомительной и на чисто личном уровне, гнетущей. Возможность сделать перерыв – пусть даже и в обществе Гюина – стала невероятно привлекательной. – Что тебе надо, шеф?

Гюин жестом велел ему идти следом, и, сделав несколько поворотов в коридорах «Гильгамеша», Холстен догадался, что они направляются к отсекам шаттлов. Этот путь он вспоминал без всякой теплоты. Кое-где еще видны были следы от пуль, которые ремонтники еще не успели устранить.

В этот момент те далекие и одновременно недавние дни почти вернулись, и он чуть было не совершил ошибку, заговорив о прежних временах с Гюином. Он еще успел остановиться. Скорее всего, Гюин просто бесстрастно на него посмотрел бы, но существовала крохотная возможность того, что он захочет-таки поговорить о неудавшемся бунте – и что тогда делать Холстену? Был только один вопрос, который занимал его мысли в те долгие дни после того, как их с Лейн привезли обратно на «Гильгамеш». Сидя в одиночном изоляторе – как и Лейн и все члены команды Карста, – он перебирал все события снова и снова, пытаясь понять, какие слова и поступки Гюина были блефом, а какие были хладнокровно-преднамеренными. Тогда ему хотелось поговорить об этом с Карстом, но шанс так и не представился. Насколько та отчаянная миссия спасения соответствовала плану, и какая ее часть была импровизацией Карста? Он всегда считал начальника службы безопасности недалеким громилой, однако в итоге этот человек зашел нелепо далеко, чтобы вернуть заложников живыми.

«Я у тебя в долгу, Карст», – мысленно признал Холстен, однако он не мог определить, в долгу ли он у Гюина.

– А мы?.. – обратился он к спине капитана.

– Мы направляемся на станцию, – подтвердил Гюин. – Надо, чтобы ты кое на что посмотрел.

– Там какой-то текст или?..

Он представил себе, что весь день придется переводить предупредительные надписи и этикетки для все более непонятного Гюина.

– Ты же классицист. Ты не только переводами занимаешься, так ведь? – повернулся к нему Гюин. – Артефактами, да?

– Ну да, но ведь техники…

Холстен вдруг понял, что Гюин ставил его в неловкое положение настолько часто, что с его появления он не произнес вслух ни одной четко построенной фразы.

– Техники хотят услышать другое мнение. И мне нужно другое мнение.

Они вошли в отсек шаттла, где их уже ждал готовый к полету кораблик: люк открыт, пилот стоит рядом, читая что-то с планшета. Холстен предположил, что это – одно из тех одобренных произведений, которые Гюин вывел из обширной библиотеки «Гильгамеша», хотя среди экипажа велась оживленная торговля неодобренными книгами – текстами и съемками, которые должны были находиться в системе под замком. Гюин из-за этого ярился, но, похоже, прекратить не мог, и Холстен втайне подозревал, что это происходит благодаря тому, что цензура, которую он приказал Лейн ввести, не могла помешать главному нарушителю, а именно – самой Лейн.

– Ты должен радоваться возможности самому пройтись по спутнику, – напомнил Гюин, когда они заняли свои места и пристегнулись. – По следам древних и все такое. Мечта классициста, я бы считал.

Насколько мог судить Холстен, мечта классициста скорее заключалась в том, чтобы предоставить опасную работу другим, а самим сидеть и писать научный анализ работ древних, а позже, по мере развития своей карьеры, анализ работ других специалистов. Помимо этого (и о чем он никогда не скажет Гюину) к нему пришло гнетущее осознание: древние ему перестали нравиться.

Чем больше он о них узнавал, тем больше видел в них не покоряющих космос богоподобных идеальных созданий, какими раньше рисовало их его образование, но чудовищ: неуклюжих, драчливых, близоруких чудовищ. Да, они создали технологии, которые по-прежнему оставались недостижимыми для поколения Холстена, но все обстояло именно так, как он и опасался: сияющий пример Старой Империи заставил всю цивилизацию Холстена совершить роковую ошибку подражания. Стараясь стать древними, они решили собственную судьбу: им не достичь ни тех высот, ни каких-либо иных, что обрекает их на вечную посредственность и зависть.

Перелет к станции был коротким: разгон почти сразу же перешел в торможение: пилот умело оперировала физическими законами, поддерживая связь с «Гильгамешем» и той диспетчерской, которую создали на станции.

Станция представляла собой несколько колец, нанизанных на центральный цилиндр с невесомостью, где по-прежнему находился самый целый из всех термоядерных реакторов Старой Империи, какие когда-либо были найдены. Команде Лейн почти без труда удалось восстановить подачу энергии на спутник: древние устройства были готовы начать работу после своего тысячелетнего сна. Именно эта безупречно-изящная технология за счет подражания и повторения породила системы «Гильгамеша», доставившие их в дальний космос с потерей считаных процентов человеческого груза.

Благодаря тому, что часть колец уже вращалась, в некоторых частях станции установилась почти нормальная сила тяжести, чему Холстен был несказанно рад. Он толком не знал, что увидит, сойдя с шаттла, – но это первое кольцо станции уже было тщательно обследовано и описано, а затем и обжито сильно увеличившейся командой инженеров Лейн. Они с Гюином попали в поток энергии, шума и суеты: помещения и коридоры были заполнены свободными от работы технарями. Тут находились и импровизированный буфет с готовой едой, и рекреации, где установили экраны для показа съемок из архивов «Гильгамеша». Холстен успел заметить какие-то игры, тесные объятия и даже, кажется, какое-то театральное представление, что моментально прервалось при виде Гюина. Под присмотром Лейн инженерная группа превратилась в трудолюбивую, но непочтительную команду, и Холстен подозревал, что их Великий Вождь не пользуется всеобщим уважением.

– Ну и где эта штука? – спросил Холстен.

Его все сильнее занимали мотивы Гюина, поскольку, на его взгляд, тут не могло быть ничего такого, что требовало бы консультации классициста с его личным присутствием: все можно было решить удаленно. «Тогда зачем Гюин меня сюда притащил?» Возможных ответов было несколько, но ни один Холстену не нравился. Главной была мысль о том, что никакая связь между станцией и «Гильгамешем» не была особо защищенной. Любой, хоть немного разбирающийся в этих вопросах, теоретически мог ее прослушивать. Конечно, ни у кого и не могло быть чего-то такого, что требовало бы секретности, так ведь?

А может, и было.

Содрогнувшись, Холстен прошел за Гюином через первую кольцевую секцию до люка перехода в следующую.

«Он что-то нашел?»

Он представил себе, как капитан просматривает доклады в поиске неизвестно чего. Однако что-то явно привлекло его внимание – что-то, что больше никто не воспринял таким же образом. И теперь Гюин явно хотел, чтобы так было и дальше.

«Что делает меня его доверенным лицом?»

Мысль неприятная.

Они двигались дальше по станции, от кольца к кольцу, от шлюза к шлюзу. Суматоха отдыхающих сменилась иной, более сосредоточенной деятельностью. Теперь они аккуратно шагали по тем участкам станции, которые все еще тщательно исследовались. Первые кольца уже считались безопасными и потому были отданы на откуп самым младшим сотрудникам Лейн – зачастую недавно пробужденным с ограниченным опытом, – чтобы они восстанавливали немногочисленные оставшиеся системы или заканчивали описи. Когда эти помещения остались позади, Гюин приказал Холстену надеть защитный костюм и не снимать шлема. Им предстояло пройти в те части станции, где воздух и сила тяжести еще не были гарантированными удобствами.

С этого момента все, мимо кого они проходили, также были в костюмах. Холстен знал, что скорость освоения новых участков ограничена запасами оборудования, которое находилось на «Гильгамеше» или могло быть там произведено. Они с Гюином проходили мимо немногочисленных технарей, занимающихся главными системами, пытающихся восстановить минимальное жизнеобеспечение, после чего этот участок можно будет объявить готовым для работ без защитных костюмов. Шутки и добродушное настроение предыдущих секций закончились: здесь работали собранно и деловито.

В следующей секции сила тяжести была, но отсутствовал воздух, и им пришлось идти через кошмарное миганье индикаторов и вспышки предостерегающих объявлений, грозящих жуткими последствиями на имперском С. Техники – безликие в своих защитных костюмах – старались справиться с разрушительным действием времени и понять, где именно произошел отказ систем и как осуществить ремонт древней и пугающе совершенной техники.

«Мы идем назад по времени», – подумал Холстен. Не обратно в дни Старой Империи, а обратно по попыткам техников восстановить станцию. В какой-то момент здесь не было ничего: ни света, ни атмосферы, ни энергии, ни силы тяжести. А потом явилась Лейн, мать-богиня в миниатюре, и придала пустоте вид.

– Мы переходим в следующее кольцо. Ток там есть, но оно пока не вращается, – предупредил Гюин.

Его голос в наушниках шлема звучал сухо и отрывисто.

Холстен немного повозился, вспоминая, как включить передачу.

– Мы идем именно туда?

– Вот именно. Лейн?

Холстен вздрогнул, гадая, которая из трех фигур в костюмах принадлежала старшему бортинженеру. Однако когда в шлеме раздался голос Лейн, он не совпал с движениями ни одной из них, так что Холстен предположил, что она находится где-то в другой части станции.

– Хэй, шеф! Ты точно хочешь это сделать?

– Ты же уже отправляла проверить эту секцию на активные угрозы, – напомнил Гюин.

Холстен знал, что это – первый шаг, тот шаг, который ему самому лично увидеть никогда не удастся. До того как начать отлаживать основные системы, команде надо зайти в помещение без света и воздуха и убедиться, что ничто из оставленного там древними не будет пытаться их убить.

«Эту станцию хотя бы специально ловушками не начиняли». Именно это, конечно же, было бичом первых астронавтов-исследователей. Древние погибли, сражаясь, – сражаясь друг с другом. Они не ленились, делая проникновение на свои орбитальные станции сложным, – и зачастую ловушки оставались работоспособными даже в мертвой металлической скорлупе, мотающейся по орбите.

– Шеф, вы идете в помещение без базового жизнеобеспечения. Там не нужны активные угрозы, – отозвалась Лейн. – Мало ли что может пойти не так. И вообще, кто это с тобой? Он не из моих, а?

Холстен не понял, откуда она на него смотрит, – но, видимо, внутреннее наблюдение восстановить оказалось проще, чем пригодную для дыхания атмосферу.

– Мейсон, классицист.

Короткая пауза, а потом:

– О! Привет, Холстен.

– Привет, Иза.

– Послушай, шеф! – Похоже, Лейн была встревоженна. – Я сказала, что тебе надо взять кого-то с собой, но я считала, что ты возьмешь кого-то, кто для такого подготовлен.

– Я для такого подготовлен, – заявил Гюин.

– А он – нет. Я видела его при нулевой гравитации. Слушай, погоди немного, я подойду…

– Не подойдешь! – гневно отрезал Гюин. – Оставайся на посту. Я знаю, что у тебя в соседней секции человек шесть. Если будут сложности, мы дадим им сигнал.

Холстену показалось, что капитан чересчур решителен.

– Шеф…

– Это приказ.

– Ладно, – отозвалась Лейн. А потом: – Черт, не знаю, что этот ублюдок задумал, но ты себя побереги. – Ошарашенный Холстен не сразу сообразил, что это она передает только ему. – Слушай, я свяжусь с разведывательной группой и скажу, чтобы они были начеку. Сигналь, если будут проблемы, ладно? Да, там уже прошлись, и сейчас идет работа по восстановлению питания и всего остального. Но будь осторожен и ни в коем случае ничего не включай. Мы уже отправляли группу для первого осмотра, но не знаем, что там для чего. Это кольцо, похоже, было каким-то командным пунктом, а может – центром терраформирования. В любом случае не нажимай никаких кнопок – и предупреди меня, если покажется, что Гюин собрался это сделать. Помнишь, как найти выделенный канал?

К собственному изумлению, Холстен обнаружил, что помнит: тычки языка работали точно так же, как в той маске, которую ему надевали мятежники.

– Проверка?

– Молодец! Ну, береги себя, ладно?

– Постараюсь.

Совсем скоро мечты классициста о том, как он станет исследователем космоса, были жестоко разрушены. Защитный костюм был снабжен магнитными подошвами, что Холстен вроде как принял как должное, еще когда ребенком смотрел фильмы об отважных исследователях космоса, но пользоваться ими оказалось неудобно и утомительно. Просто скользить по помещениям станции, подобно ныряльщику в океане, также оказалось неожиданно сложно. В итоге Гюину, который, похоже, мог карабкаться по бездонным пространствам подобно обезьяне, пришлось вытравить из своего ремня строп, чтобы притягивать Холстена обратно, когда тот беспомощно куда-то уплывал.

Внутри этого кольца – на пределе их продвижения по станции – освещения еще толком не было, но имелись бесчисленные спящие пульты и дремлющие ряды экранчиков от приборов, которые мягко подсвечивали себе свою сонливость, а фонарика на костюме хватало для ориентировки. Гюин задавал максимально высокую скорость, явно зная, куда именно направляется. Холстен же никак не мог отбросить мысли о собственном неведении.

– Я перехватила сигнал с камеры твоего костюма, – объявил голос Лейн у него в шлеме, – потому что хочу знать, что старик задумал.

В этот момент Холстен болтался позади Гюина воздушным шариком, так что решил, что может уделить время для разговора:

– А мне казалось, что старик – это я.

– Уже нет. Ты же его видел. Не знаю, чем он занимался по пути сюда, но, судя по его виду, он не спал на годы больше, чем мы. – Она сделала вдох, собираясь сказать что-то еще, но тут Гюин стал замедляться. Притянув Холстена ближе, он поставил его на стену, чтобы подошвы зацепились, и голос Лейн отметил: – Ах, вот что ему нравится, да?

Там оказался гроб, похожий на стазис-камеру, со встроенной в стену головной частью. Холстен знал, что на станции имелись очень ограниченные возможности для стазиса – насколько они успели разведать, – так что она не предназначалась для проживания в течение нескольких жизней. И потом, зачем было бы создавать все это помещение, весь этот комплекс, только для того, чтобы сохранить для потомства всего одно человеческое тело?

Планшет на костюме Холстена подал сигнал о получении новой информации. Он вытащил его, с трудом справившись с задачей из-за перчаток, и сумел вывести данные: это оказался первопроходческий отчет об этом помещении и всем его содержимом. Техники не поняли, что это такое, и потому просто отметили основные характеристики, сделали снимки – и двинулись дальше. А еще они активировали часть пультов, вывели какие-то данные для последующего анализа кем-то вроде Холстена и больше об этом не вспоминали. Именно часть этих файлов Гюину понадобилась в переводе. Холстен их вызвал, желая понять, насколько удачно он над ними поработал. Это оказалась сложная тенхическая информация, хоть и представляла собой всего лишь малый фрагмент заключенного здесь знания.

Теперь он снова просмотрел эти файлы: сжатые оригиналы и свои собственные переводы с помощью компьютера, вместе со всем остальным, что первый беглый осмотр зарегистрировал относительно этого помещения. Гюин выжидательно на него смотрел.

– Я… и что я должен делать?

– Ну, тебе надо бы сказать мне, что это за штука.

– И для этого я нужен был здесь? – Холстен разозлился, что с ним случалось редко. – Шеф, я мог просто…

– Твой перевод по большей части не понятен, – начал Гюин.

– Ну, так технические детали…

– Нет, так даже лучше. Так это останется только между нами. Итак, мне надо, чтобы ты снова это просмотрел и подтвердил… сказал мне, что это такое. И мы здесь для того, чтобы это устройство смогло помочь тебе это понять.

Гюин снова повернулся к гробу и склонился над ним, потянувшись к подвешенным к разгрузке костюма инструментам. Тревога Холстена резко усилилась, и он чуть было не начал транслировать свое беспокойство прямо Гюину, но вовремя спохватился и переключил канал на Лейн.

– Он что-то включает… – успел он сказать – и тут все установки вокруг гроба зажглись, словно иллюминация: пульты и экраны вспыхнули, оживая, а пространство внутри засветилось призрачно-голубым.

– Вижу. – Голос Лейн чуть размылся от помех, но быстро выровнялся. – Слушай, мои люди у самого входа. Какие-то проблемы – и они сразу на вас налетят. Но я хочу посмотреть.

«И я тоже», – понял Холстен, подаваясь ближе к дисплеям.

– Это… сообщения об ошибке? – пробормотал Гюин.

– Отсутствие связей… Техники считают, что главный компьютер выел вирус, – предположил Холстен. – Так что у нас только изолированные системы. – И это «только» уже было забитой до отказа библиотекой тайных знаний. – Похоже, он пытается соединиться с чем-то отсутствующим. Он, по сути, перечисляет массу… чего-то, что не удается найти.

Гюин осматривал пульты управления. Его пальцы в толстых перчатках время от времени приближались к поверхностям, но не до соприкосновения.

– Заставь его сказать мне, что оно такое, – потребовал он.

Гюин не отключал канал связи, так что Холстен не мог понять, предназначались ли эти слова для экспорта.

– Слушай внимательно, – четко проговорила Лейн Холстену в ухо. – Я хочу, чтобы ты кое-что сделал с пультом. Мы уже разработали процедуру для того, чтобы продраться через вот такое дерьмо. С большинством устройств работает. Только тебе придется подать это Гюину как твою собственную идею – или скажешь, что прочел это в каких-то наших отчетах.

– Хорошо.

Гюин позволил Холстену занять место у пульта, залитого бледным светом от гроба, и он аккуратно выполнял все указания Лейн, постоянно замирая, чтобы она успевала его поправить. Вся последовательность состояла всего из пятнадцати шагов: осторожные прикосновения к экрану запускали новые цепочки опций и протестов, пока ему все-таки не удалось убрать все жалобные взывания к отсутствующим соединениям, сведя программу до того, что осталось.

И это было…

– Устройство экстренной загрузки, – перевел Холстен немного неуверенно. Он уставился на эту человекообразную пустоту в сердце машины. – Загрузки чего?

Он покосился на Гюина и успел поймать быстро скользнувшее по его лицу выражение – хорошо читаемое даже в полумраке шлема. На лице капитана были торжество и жажда. Что бы он ни искал, здесь он это нашел.

### 4.6 Посланник внутри

Мор настолько глубоко проник в сердце Большого Гнезда, что физические контакты между домами почти прекратились. По улицам бродят только отчаявшиеся и голодающие. Идут нападения: здоровые набрасываются на тех, кого сочли больными, голодные крадут пищу, неизлечимо обезумевшие нападают на все, на что указывают их внутренние демоны.

И все же туго натянувшиеся нити сообщества еще не порвались, немногочисленный исход не превратился в потоки беженцев – в немалой части благодаря Порции и ее соратницам. Они ищут лечение. Они могут спасти Большое Гнездо и благодаря этому саму цивилизацию.

Порция привлекла не только Бьянку, но и вообще всех ученых, как Храмовых, так и иных, в которых она верит. Сейчас не время ограничивать славу только своим домом.

И, связываясь со всеми ними, она четко дает всем понять, кто она – и что это именно она зачинщица и их предводитель. Ее указания разбегаются по Большому Гнезду звоном нитей, принимаются и передаются старательными самцами-помощниками. Обычно сотрудничество домов на таком уровне не идет гладко: слишком много индивидуальностей, слишком много самок, стремящихся утвердить свое превосходство. Экстренная ситуация успешно заставила их сосредоточиться.

«Это – мое новое Понимание, – объяснила им Порция. – Есть некое свойство, которое отличает этих иммунных детей от их павших родителей. Они родились в охваченном мором городе, но они выжили. Если принять во внимание, сколько времени мор бушевал в их городе, то следует предположить, что они вылупились из кладки, отложенной родителями, которые также имели устойчивость к этой болезни. Короче, эту устойчивость они унаследовали. Это – Понимание».

Это вызвало бурю возражений. Процесс появления новых Пониманий полностью не разгадан, но все Понимания связаны только со знанием: памятью о том, как что-то делается или как что-то устроено. Где доказательства того, что реакция на болезнь тоже передается потомству?

«Эти паучата – и есть доказательство, – сообщила Порция. – Если вы в этом сомневаетесь, тогда вы мне не помощницы. Отвечайте мне, только если готовы помогать».

Она потеряла примерно треть корреспондентов, которые стали затем искать ответы в чем-то ином – и безуспешно. А вот Порция хоть и добилась достаточных успехов, чтобы оправдать свой выбор направления исследований, упирается в границы технологий своей расы, а также в границы их способностей понимать.

В число ученых, решивших поддерживать Порцию, вошла та (назовем ее Виолой), которая много лет изучала механизм Пониманий. Она передала Порции все свои знания: громадные путаные сети записок, отражающие ее методы и результаты. Пауки в большой степени полагаются на не требующее никаких усилий распространение знаний последующим поколениям, которое обеспечивается их Пониманиями. Их письменность – система узлов и перевязок – неуклюжа, растянута и плохо хранится, что сильно тормозит Порцию. Она не может дожидаться, пока потомство унаследует владение предметом от ее коллеги: ей это знание необходимо прямо сейчас. Сама Виола поначалу не желала даже идти по городу, опасаясь инфекции.

Сегодня получено подтверждение того, что у Виолы началась вторая стадия болезни – и это знание становится для Порции сильнейшим стимулом: ее коллеги одна за другой становятся жертвами врага, которого стремятся победить. Порция и сама обязательно почувствует первые симптомы в суставах: это просто вопрос времени.

Бьянка считает, что сама она уже заразилась. Наедине эта гениальная одиночка уже призналась Порции, что уже испытывает быстро проходящие симптомы первой стадии. Тем не менее Порция оставляет ее рядом с собой, успев убедиться в том, что во всем Большом Гнезде не найдется паука, который ни находился бы в инкубационном периоде этой инфекции.

Не считая тех обидно немногих, у кого оказался иммунитет.

Тем не менее, благодаря своей слабеющей коллеге, она получает инструмент, которого прежде была лишена. Группа Виолы управляет муравьиной колонией, в которой воспитали умение анализировать физиологические стигматы Пониманий.

Одомашнивание муравьев было тем огромным шагом вперед, на котором зиждется вся цивилизации Порции, но оно же стало серьезным препятствием для дальнейшего прогресса. В Большом Гнезде сотни прирученных муравьиных колоний, не считая тех, которые располагаются поблизости от города и занимаются производством пищи, уборкой или отражением набегов диких видов. Каждую городскую колонию тщательно приучали – наказаниями, поощрениями и химическими стимулами – выполнять определенную функцию, предоставляя великим умам пауков любопытное аналитическое устройство с использованием многоуровневых деревьев решений управления самой колонией в качестве движущего механизма. Каждая колония годится для очень ограниченного набора родственных расчетов – как невероятно умелый, но невероятно узкоспециализированный умственно отсталый гений, – а переучивание сообщества муравьев требует долгой и кропотливой работы.

Однако Виола уже начала работать – и Порция отправила ей ткани трех плененных паучат для сравнения с теми исследованиями, которые Виола уже проводила с другими представителями их вида. Результаты доставлены в виде скатанного в рулон ковра записей одновременно с признанием Виолы в своей болезни.

С этого момента Порция с Бьянкой погружаются в чтение ее обильных рассуждений, часто прерываясь, чтобы обсудить, что могла или не могла иметь в виду Виола. Паучья письменность исходно возникла для того, чтобы отражать мимолетные художественные мысли – изящные, сложные и красочные. Она плохо приспособлена для фиксации научных идей.

Часто появляется Фабиан: приносит еду и питье и высказывает свое мнение, если его спрашивают. У него острый ум (для самца), и он смотрит на проблемы под другим утлом. Более того – он, похоже, не растерял своей энергии и целеустремленности, несмотря на наличие некоторого количества симптомов первой стадии. Обычно когда паук осознает, что он или она заражены, качество его услуг стремительно ухудшается. Проблема встала настолько остро, что даже самый непривлекательный самец может найти покровительство, если готов работать. Большое Гнездо переживает странные, болезненные социальные сдвиги.

Исследования Виолы посвящены совершенно иному языку, который она неумело отражает в узловом письме. В своей рукописи она называет его языком тела. Она объясняет, что в теле каждого паука имеется это письмо и что оно варьирует от особи к особи, но не беспорядочно. Виола ставила опыты на только что вылупившихся паучатах из кладок с известными родителями и обнаружила, что их внутренний язык близко родственен родительскому. Это должно было стать ее величайшим откровением в ожидаемом будущем, когда завершенное исследование позволит ей оказаться на самой вершине интеллектуальной жизни Большого Гнезда. Порция скромно осознает, насколько гениально то, что она видит. Виола открыла тайный язык Пониманий… если его удастся расшифровать.

В этом-то и загвоздка. Виола знает достаточно, чтобы уверенно заявить: из срезов биопсии ее муравьи могут выделить именно ту тайную книгу, которая имеется в каждом пауке, однако она не способна ее прочитать.

Однако ее муравьи делают Порции последний подарок. В книгах доставленных Фабианом паучат нашелся отрывок, который оказался совершенно новым. Муравьи из еще одной колонии Виолы обучены сравнивать эти тайные книги и выявлять различия. Один и тот же абзац, никогда ранее не виденный, обнаруживается во всех трех иммунных младенцах. Это, как предполагает Виола, может представлять собой их Понимание того, как защититься от мора.

Порция и ее коллеги ощущают мимолетное ликование, оказавшись на самом пороге успеха: эпидемия считай что побеждена. Однако у Виолы находится один последний комментарий – и ее пряжа к этому моменту читается заметно хуже.

Она указывает, что она не только не умеет читать внутреннюю книгу, но и не имеет средства, чтобы в ней писать. Не считая того, что этим паучатам можно дать вырасти и дать жизнь новому поколению, у которого окажется эта дикая и варварская устойчивость, данный новый факт теоретически необычайно интересен, но практически бесполезен.

В следующие несколько дней город вокруг них рушится. Каждый час по нитям связи приходят мрачные известия о все новых жертвах – об уважаемых жителях Большого Гнезда, которые обезумели и которых пришлось убить или которые покончили с собой с помощью яда, потому что лишиться с трудом отвоеванного разума еще хуже. Порция и Бьянка в шоке, как будто мор уже досрочно искалечил их собственный мозг. Они были так близки к цели!

Первой к работе возвращается Бьянка. Ее шаги запинаются и заплетаются в плохо контролируемом высказывании. Она ближе к смерти, и потому ей нечего терять. Она вчитывается в записи Виолы, пока Порция восстанавливает свою стойкость, – а потом однажды утром Бьянка исчезает.

Она возвращается поздно вечером и выдерживает короткую тряскую стычку с охранниками дома. Порция с трудом убеждает их пропустить ее обратно.

«И как там?»

Сама Порция больше выходить не отваживается.

«Безумие, – коротко отвечает Бьянка. – Я виделась с Виолой. Ей осталось недолго, нннно она смогла мне сказать. Надо показать тебе, пппока я еще ммогу».

Болезнь перескакивает с лапы на лапу, так что речь Бьянки наполняют внезапные непроизвольные повторы. Она в постоянном движении: бродит по дому, пытаясь формировать слова, словно старается убежать от того, что ее убивает. Она карабкается вверх по тугой ткани стен, и где-то в глубине ее тела лежит непрестанно воющее желание подниматься, подниматься, а потом умереть.

«Говори!» – требует Порция, повторяя ее путаный путь. Она видит, что Фабиан следует за ними на почтительном расстоянии, и знаком призывает его ближе, потому что еще один взгляд на то, что скажет Бьянка, может оказаться полезным.

Бьянка сводит свои слова к самому минимуму, к главному: Порции кажется, что на обратном пути через город Бьянка обдумывала это, понимая, что ее способность излагать постоянно размывается болезненным приливом.

«Есть более глубокая книга, – выстукивает она, так что ее чечетка по податливому полу звучит как крик. – Виола ее распознала. Есть вторая книга со вторым шифром, короткая, но полная информации. И другая, совсем другая. Я спросила Виолу, что это. Она говорит – это Посланник внутри нас. Говорит, Посланник всегда есть, когда закладываются новые Понимания. Говорит, он жил с нами в яйце, и растет с нами, наш невидимый опекун, у каждого, говорит, говорит она».

Бьянка крутится на месте. Ее огромные круглые глаза взирают на все вокруг, педипальпы трясутся в лихорадке обрывочных идей. «Где трактат Виолы?»

Порция подводит ее к огромному раскатанному полотну – работе всей жизни Виолы, – и Бьянка после нескольких фальстартов находит эту «более глубокую» книгу. Это едва ли не приложение – сложное переплетение материала, который Виоле не удалось расплести, потому что он вписан в основной текст совершенно иным образом, намного компактнее, плотнее и эффективнее, чем все остальное. Паукам знать неоткуда, но у такого контраста есть причина. Это – не продукт естественной эволюции или даже поддерживаемой эволюции. Это – то, что обеспечивает поддержку. Виола со своей муравьиной фермой изолировала нановирус.

После того как Бьянка убредает прочь, Порция долго читает и перечитывает – и занимается тем, что ее народу удается лучше всего: создает план.

На следующий день она отправляет послание в сообщество Виолы: ей надо воспользоваться их специализированными колониями. В это же время она приглашает и приманивает еще полдюжины ученых, которые пока еще способны и готовы ей помогать. Она отправляет Фабиана с инструкциями для своих собственных колоний, которые могут выполнять целый диапазон функций, в том числе копировать любое полученное ими в виде образца вещество.

Дом Виолы – хотя его ученая хозяйка уже не способна ничем помочь – выделяет фрагмент телесной книги, свойственный иммунным паучатам, но не только. Они изолируют и нановирус: Посланник Внутри. Спустя несколько драгоценных дней их самцы приплетаются к дому Порции с чанами вещества, по крайней мере, некоторые из них. Другие гибнут на улицах или просто спасаются бегством. Выживание Большого Гнезда висит на волоске.

Порция проводит время в храме, слушая голос Посланника в вышине и пытаясь прислушаться к тому Посланнику, что внутри нее. Было ли использование этого термина просто результатом тщеславия Виолы? Нет, у нее были свои резоны. Она догадалась: что бы ни делал этот чуждый, искусственный клубок языка, он выполняет божественную функцию, возводя их из зверства к возвышенному. Это та рука, которая помещает Понимания в разум и ткань бытия, так что каждое следующее поколение становится величественнее предыдущего. «Чтобы мы смогли узнать тебя, – размышляет Порция, глядя, как этот далекий огонек прочерчивает дугу в небе. Теперь становится очевидным, что Бьянка была права. Конечно, Посланник ждет от них ответа. Совсем недавно это было ересью, но с тех пор Порция заглянула в себя. – Зачем было создавать нас такими, все совершенствующимися и совершенствующимися, если не для стремления ввысь?»

Для Порции, как и для всех ее сородичей, выводы – это вопрос логической экстраполяции, основанной на ее понимании тех принципов, которые открыла ей вселенная.

Спустя несколько дней муравьи производят первую порцию ее сыворотки – сложную смесь из генетического фрагмента иммунных паучат и нановируса: Посланник и Послание циркулируют в этом растворе.

К этому моменту у половины дома Порции уже наступила вторая стадия. Бьянка и еще несколько паучих перешли в третью и заключены в камеры-одиночки, где погибнут от голода. А что еще можно с ними сделать?

Порция знает, что еще.

Фабиан предлагает пойти вместо нее, но она знает, что больные в последней стадии без всякого труда убьют такого мелкого самца. Она собирает группу отчаянных, решительных самок и берет искусственный клык, с помощью которого можно ввести сыворотку в ту точку, где лапы больной соединяются с туловищем, вблизи от мозга.

Бьянка сопротивляется. Она кусает одну из санитарок Порции и впрыскивает яд с обоих клыков, моментально парализуя жертву. Она лягается, топает и встает на дыбы, бросая им всем вызов. Ее ловят арканом и связывают – бесцеремонно, переворачивая на спину, пока она продолжает яростно сжимать ротовой аппарат. Она уже лишилась дара речи, и Порция признается, что не уверена, обратима ли болезнь на этой стадии.

Тем не менее Бьянка это докажет или опровергнет. Порция втыкает свой шприц.

### 4.7 Не принц гамлет

Приток нового материала с брошенной станции резко уменьшился: все базы данных и хранилища были выпотрошены и переправлены на «Гильгамеш». Холстен почти закончил каталогизацию и теперь стал просто переводчиком по вызову на те случаи, когда техникам нужна была помощь, чтобы заставить что-то работать.

Большую часть времени он тратил на личный проект Гюина, а если вдруг переставал это делать, то Гюин вскоре заявлялся, желая выяснить, в чем дело.

Корабль-ковчег заполняла непривычная жизнь: несколько сотен людей из груза были бесцеремонно разбужены во многих световых годах от последних их воспоминаний, получали поспешные неубедительные объяснения насчет того, где они находятся и что нужно сделать – и отправлялись работать. На корабле было шумно – и Холстен постоянно изумлялся этому. Шум порождали не только сотрясения и удары от ведущихся работ – стоял непрестанный рокот, создаваемый людьми, которые занимались тем, что жили и разговаривали, и, прямо говоря, всячески развлекались. Холстену казалось, что, куда бы он ни пошел, он видит внезапно образовавшиеся парочки (они ведь не могли не быть внезапно образовавшимися в таких обстоятельствах?), сплетающиеся в объятиях.

Порой они заставляли его почувствовать себя ужасно старым. Они все были такими молодыми – точно так же, как весь остальной груз «Гильгамеша», не считая немногих потасканных старых специалистов вроде него самого.

Корабль-ковчег переоснащали – «и если я себя вот так чувствую, то насколько старым ощущает себя «Гильгамеш», а?» – всяческими игрушками, вырванными со станции. На первом месте шла установка нового термоядерного реактора, который, по мнению Вайтес, окажется в два раза эффективнее гораздо ранее изготовленного прежнего и гораздо дольше сможет поддерживать экономичное ускорение на уже имеющемся топливе. Другие технологии просто экстраполировались, и системы «Гильгамеша» настраивались по древним образцам.

В голове у Холстена звучал все тот же припев: «мамкина юбка, мамкина юбка». Они по-прежнему хватались за удаляющийся подол Старой Империи, по-прежнему из кожи вон лезли, чтобы удержаться в ее тени. И пока его соотечественники восхищались новообретенными богатствами, он видел в них людей, которые обрекают своих потомков на то, что те вечно будут хуже, чем могли бы.

А потом пришло сообщение от Лейн: она требовала, чтобы он прибыл на спутник. «Какой-то опасный перевод вроде бы», – если быть точным.

Из-за постоянного давления со стороны Гюина и агрессивно-неприемлющей молодости остального человечества, Холстен к этому моменту чувствовал себя ужасно несчастным. Ему не особенно хотелось стать мишенью насмешек, в качестве которой, по мнению технарей, он тут и находился. Он даже подумал, не проигнорировать ли Лейн, раз она даже не готова как следует его попросить. Но в итоге к решению его подтолкнул Гюин, потому что полет на станцию стал бы благословенным отдыхом от вьющегося над ним стервятником капитана.

Он сообщил ей, что летит – и обнаружил, что его уже ждет шаттл с пилотом. По пути туда он навел внешние камеры на планету и мрачно глядел на серый грибной шар, воображая, как тот тянется вверх и громадные плодовые тела-небоскребы распухают в верхних слоях атмосферы, чтобы захватить крошечных гостей, посмевших оспаривать их полную власть над этим миром.

Пара инженеров – из исходной основной команды Лейн, как ему показалось, – встретили его на станции, заверив, что защитный костюм не понадобится.

– Все участки, которые нас еще тревожат, стабильны, – объяснили они.

Когда Холстен спросил у них, в чем же все-таки проблема, они просто пожали плечами, счастливо спокойные:

– Шеф сама скажет.

Большего он от них не добился.

Наконец его почти бесцеремонно втолкнули в какое-то помещение второго вращающегося кольца, где его ждала Лейн.

Она сидела за столом, вроде бы собираясь начать есть, – и на секунду он застыл у люка, предположив, что, как всегда, не вовремя, но потом заметил, что приборов два.

Она бросила на него вызывающий взгляд:

– Заходи, старик. Тут пища, которой десятки тысяч лет. Иди отправляй ее в историю.

Это заставило его пройти в комнату и уставиться на незнакомую еду: густые супы или соусы, серые куски, словно отрезанные от планеты, находящейся под ними.

– Шутишь!

– He-а. Пища древних, Холстен. Пища богов.

– Но она же… Она не могла сохранить съедобность!

Он уселся напротив нее, завороженно глядя на стол.

– Мы здесь все живем на ней уже почти месяц, – сообщила она ему. – Гораздо лучше того месива, которое выдает «Гилли».

Последовала тяжелая пауза, а потом она горько хохотнула, заставив Холстена вскинуть голову.

– Мой первый ход сработал даже слишком хорошо. Ты не должен был настолько заинтересоваться едой, старик.

Он растерянно моргнул, всматриваясь в лицо, на котором отразились дополнительные часы ее работы – и здесь, на станции, и в моменты пробуждения в ходе полета от мира Керн, когда она следила, чтобы корабль не сожрал еще какую-то часть своего драгоценного груза из-за ошибки или поломки. «Теперь мы – хорошая пара, – понял вдруг Холстен. – Стоит только на нас посмотреть».

– Так это…

Он взмахом руки указал на разнообразные миски на столе и в результате измазал палец в какой-то оранжевой жиже.

– Что? – вопросила Лейн. – Здесь же мило, правда? Все удобства: свет, тепло, воздух и притяжение за счет вращения. Это же просто роскошь, поверь мне. Погоди-ка…

Она повозилась с чем-то на краю стола – и стена позади Холстена начала исчезать. Пугающую секунду он не мог сообразить, что происходит, решив, что вся станция, похоже, вот-вот растворится. Однако после того, как наружные жалюзи со стоном раздвинулись, некая затуманенность все-таки осталась, а за ней – бесконечность всего творения. И еще одно.

Холстен смотрел на «Гильгамеш». Раньше он не видел его со стороны – толком не видел. Даже при возвращении после мятежа он прошел из шаттла в сам корабль, даже не задумавшись о великолепии, царящем снаружи. В конце концов, в космосе великолепие снаружи существовало в основном для того, чтобы тебя прикончить.

– Смотри: видно, где мы ставим новое. Потрепанный вид, правда? Все эти микроудары по пути, вакуумная эрозия… Старичок определенно уже не тот, – негромко заметила Лейн.

Холстен не ответил.

– Я думала, все будет… – начала Лейн.

Она попыталась улыбнуться, потом повторила попытку. Он понял, что она не уверена в нем – даже нервничает.

Он обогнул стол, чтобы дотронуться до ее запястья, потому что, откровенно говоря, они оба не очень умело владели словом, да и не были достаточно молоды, чтобы терпеливо нащупывать нужные фразы.

– Не могу поверить, насколько он хрупкий!

Будущее – или его отсутствие – зависит от судьбы этого металлического яйца: потрепанного, залатанного. А отсюда «Гильгамеш» к тому же казался таким маленьким!

Они ели задумчиво. Лейн то говорила слишком быстро, пытаясь наладить разговор явно просто потому, что считала, что им следует разговаривать, но постепенно все чаще наступала дружелюбная тишина.

Наконец в один из этих моментов молчания Холстен широко ей улыбнулся, почувствовав, как лицо растягивается в молодцеватом выражении.

– Здорово!

– Надо надеяться. Мы переправляем на «Гилли» тонны такой еды.

– Я не о еде. Не только. Спасибо тебе.

Когда они поели (команда Лейн тактично придерживалась принципа «с глаз долой из сердца вон»), то перешли в другую комнату, которую она заботливо приготовила. С момента их прошлой связи на «Гильгамеше» прошло много времени. Конечно, с тех пор прошли века – долгие, холодные столетия перелета, – однако и ощущение было такое, что это было давно. Они превратились в членов вида, который полностью отстыковался от времени, и только их личные часы сохранили какой-то смысл, тогда как остальная вселенная была настроена на свои собственные ритмы, и ей не было дела до того, живут они или умерли.

На Земле были люди, утверждавшие, что вселенной это важно, что выживание человечества необходимо, предначертано, промысленно. Они в основном остались там, держась за свою истончающуюся веру в то, что некая великая сила вступится за них только тогда, когда все станет очень плохо. Может, так оно и оказалось: обитатели корабля-ковчега никогда наверняка этого не будут знать. У Холстена имелись собственные убеждения, и в них не входило спасение каким-то способом, кроме как руками самого человечества.

– Чего он добивается? – спросила Лейн у него позже, когда они лежали рядом под покрывалом, которым, возможно, тысячи лет назад застилал свою постель какой-то древний терраформировщик.

– Не знаю.

– Я тоже не знаю. – Она нахмурилась. – Это меня беспокоит, Холстен. Он даже поручил все работы своим инженерам, ты не знал? Он прошерстил груз, разбудил несколько дублеров и превратил в собственную команду технарей. Теперь они устанавливают все те штуки, с которыми ты ему помогаешь, оснащают ими «Гилли». А я не знаю, для чего они. Мне не нравится, когда на моем корабле есть штуки, которые делают что-то, о чем я не знаю.

– Ты просишь, чтобы я нарушил доверие капитана? – Холстен сказал это в шутку, но потом эта мысль внезапно его уколола. – Это все было для этого?

Лейн воззрилась на него:

– Ты так думаешь?

– Я не знаю, что думать.

– Это все, старик, было для того, чтобы умерить зуд, не нарушив работу моей команды, и… – Он уловил, как она пытается говорить жестко, но голос у нее все равно чуть дрожит. – И знаешь что? Я много была одна в последние… сколько?., двести гребаных лет, вот сколько. Была одна, ходила по «Гилли», не давала ему развалиться. Или иногда с кем-то из моих что-то чинила. Или иногда не спал Гюин, не то чтобы это было лучше, чем одной. А еще это безумие… мятеж, планета… И у меня иногда такое чувство, будто я разучилась разговаривать с людьми, если это не… не по работе. Но ты…

Холстен выгнул бровь.

– Ты тоже ни хрена не умеешь разговаривать с людьми, – злобно закончила она. – Так что рядом с тобой все вроде бы не так уж и плохо.

– Спасибо тебе большое.

– На здоровье.

– Та штука Гюина – она для загрузки мозгов человека в компьютер.

Было странно, но приятно больше не быть единственным хранителем этой информации. Насколько Холстен мог судить, еще это знал только один Гюин. Даже его прирученные технари работали бездумно, каждый над своим заданием.

Лейн обдумала услышанное.

– Не уверена, что это так уж здорово.

– Это может оказаться очень полезно.

По тону Холстена чувствовалось, что он даже самого себя не убедил.

Лейн издала невнятный звук – не слово даже, – просто показывая, что она его услышала. Холстен продолжал мысленно прокручивать то немногое, что он узнал об этом устройстве из инструкций, над которыми Гюин заставил его работать. Конечно, они были рассчитаны на людей, которые уже и так знали, что именно это устройство делает. Не предусматривалось удобного момента, чтобы авторы остановились и принялись объяснять основы своим немыслимо далеким обезьяньим потомкам.

Тем не менее Холстен убеждался, что теперь он понимает, что такое «устройство для загрузки». Более того – он считал, что видел результат таковой: что происходит, когда кто-то оказался настолько безумным, чтобы ей подвергнуться.

Ибо там, в далекой тьме вокруг иной планеты в своем безмолвном металлическом гробу находилась доктор Аврана Керн.

### 4.8 Эпоха прогресса

Бьянка с тех пор так и страдала короткими припадками – запинками в походке и речи, – неожиданными приступами эпилепсии, когда она на какое-то время отключалась от окружающего, а ее лапы барабанили и дергались, словно настоятельно пытаясь отправить сообщение в каком-то личном коде.

Однако она пережила мор и, между приступов, полностью сохранила разум. Для Виолы, чей биохимический гений предоставил необходимое средство, лечение нашлось слишком поздно. Многие другие – великие умы, великие воительницы, главы домов, голодающие самцы в канавах – погибли. Большое Гнездо было спасено, но тысячам его обитателей не повезло. Другие города также пострадали, даже несмотря на то, что производством целебного средства заняли все подходящие муравьиные колонии, а теоретические основы передали по нитям, связывавшим города. Катастрофу удалось предотвратить – но только в последний момент. Мир стал иным – и народ Порции осознает ненадежность того места, которое он в нем занимает. Очень многое стоит на пороге перемен.

Более широкое значение лечения первой осознает не Порция. Трудно сказать, кто именно из ученых первым сделал нужный вывод: это одна из тех мыслей, которые приходят вроде бы сразу ко всем, приводя в возбуждение все пытливые умы. Лечение Порции дало взрослым паукам возможность воспользоваться чужим Пониманием. Да, передана была устойчивость к болезни, но ведь данный процесс должен работать и в отношении других Пониманий – если их удастся выделить и найти их место в великой книге тела, составленной Виолой. Распространение знаний больше не будет сдерживаться медленной сменой поколений или трудоемким обучением.

Потребность в этой методике велика. Из-за нанесенного мором ущерба Понимания стало трудно найти: там, где прежде какая-то идея содержалась во многих десятках умов, теперь их найдется в лучшем случае горстка. Знание стало как никогда ценным.

Только через несколько лет после мора первую идею удается передать между взрослыми. Несколько сбивчивое Понимание астрономии передано подопытному самцу (а из-за неудачных первых экспериментов опыты ставятся только на самцах). С этого момента любой паук может выучить что угодно. Каждый ученый из поколения Порции и последующих за ними будет стоять на плечах тех гигантов, каких пожелает в себе поселить. То, что знает один, может узнать любой – за определенную плату. Быстро разовьется экономика на основе модулярных передаваемых знаний.

Но это не все.

Выздоровевшая Порция представляет Храму Бьянку. Она рассказывает, какой вклад подруга внесла в разработку лечения. Бьянке позволено обратиться к собравшимся жрицам.

В результате мора произошел сдвиг в постулатах веры. Всем приходится напрягать свой разум, чтобы зарастить зияющие прорехи, оставленные теми, кто не выжил. Старые идеи вспоминают снова, старые запреты пересматривают. Присутствует ощущение судьбы – но эта судьба создана ими самими. Они прошли испытание. Они – свои собственные спасители. Они желают сообщить нечто той единственной точке интеллекта, что находится вне их сферы, – самый простой, важнейший сигнал.

Они желают сказать Посланнику: «Мы здесь».

Батарея Бьянки сама по себе не является передатчиком. Параллельно с исследованием передачи Пониманий от паука к пауку идут и исследования передачи колебаний по невидимой паутине, которая растянулась между их миром и далеким спутником – и еще дальше.

Спустя много лет постаревшие Бьянка и Порция стоят в толпе храмовников, которые наконец готовы говорить с неизвестным, отправлять свой электромагнитный голос в эфир. Ответы на математические задачи Посланника, известные и понятные всем паукам, готовы для передачи. Они ждут, когда Посланник появится на ночном небе, – и тогда отправляют это недвусмысленное первое послание.

«Мы здесь».

Спустя секунду после отправки последнего решения Посланник прекращает свою передачу, повергая всю цивилизацию Порции в панику: неужели их спесь прогневила вселенную?

Спустя несколько тревожных дней Посланник снова подает голос.

### 4.9 Ex machina

Сигнал с зеленой планеты пронесся по наблюдательной гондоле Брин 2 ураганом. Древние системы дожидались именно этого момента – казалось, целую вечность. Протоколы, созданные в дни Старой Империи, пылились веками, на протяжении всей жизни нового вида, который наконец заявил о своем присутствии. В них возникли искажения. Они теряли смысл, переписывались заново, затем в них проникла зараза загруженной личности Керн, которую все эти годы гондола инкубировала, словно культуру микроба.

Системы получили сигнал, проверили итоги, нашли их в пределах допустимой погрешности, распознали прохождение критического порога в отношении расположенной внизу планеты. Ее предназначение, заржавевшее за века бездействия, внезапно снова стало востребованным.

За один рекуррентный вневременной момент – море расчетов, кипящее под человеческой маской Элизы, – системы гондолы не могли принять решение. Слишком многое в разуме этой системы было потеряно, отправлено в неверные файлы, вымарано при редактировании.

Она атаковала разрывы внутри своих систем. Хотя она и не была по-настоящему осознающим себя искусственным разумом, себя она познала. Она восстановила себя, обошла нерешаемые проблемы, достигла верного вывода с помощью прикидок и косвенных выводов.

Она постаралась разбудить Аврану Керн. Граница между живой женщиной, загруженным личностным конструктом и системами гондолы не была четко проведена. Они проникли друг в друга, так что стазисный сон одной кошмарами просочился в холодную логику остальных. Прошло очень много времени. Не вся Аврана Керн сохранила жизнеспособность. Тем не менее гондола сделала что могла.

Доктор Керн проснулась – или ей приснилось пробуждение, и в этом сне Элиза стояла у ее постели, словно ангел, и благовествовала о чудесах.

«Сегодня новую звезду увидели на небесах. Сегодня родился спаситель жизни на Земле».

Аврана пыталась разорвать сорные сети своих ужасов, пыталась очнуться настолько, чтобы понять, что именно ей сказано. Она довольно долго пребывала без сознания… а была ли она хоть когда-то в сознании? Она не пожелала вспоминать о каком-то темном присутствии, о пришельцах, атаковавших ее подопечную – ту планету, что стала смыслом ее жизни, воплощением ее наследия. Какой-то странник являлся, чтобы украсть тайну ее проекта, украсть у нее бессмертие, воплощенное в ее новой жизни – в ее потомстве, ее детях-обезьянах. Это было на самом деле? Или ей это приснилось? Она не могла отделить факты от долгих холодных лет сна.

– Мне полагалось умереть, – сказала она внимательной гондоле. – Мне полагалось отключиться, ничего не замечать. Мне не полагалось видеть сны.

– Доктор, похоже, что в ходе лет произошла гомогенизация информационных систем наблюдательной гондолы. Приношу извинения, но мы функционируем за пределами запланированных параметров.

Наблюдательная гондола была рассчитана на то, чтобы столетиями находиться в пассивном состоянии, – это Аврана помнила. Сколько времени должно было уйти на то, чтобы вирус зажег искру разума в сменяющихся поколениях обезьян? Значит ли это, что ее эксперимент провалился?

Нет: они наконец подали сигнал. Они потянулись вовне и прикоснулись к невыразимому. И время внезапно потеряло свою прежнюю ценность. Теперь она вспомнила, почему вообще оказалась в гондоле, выполняя функцию, которая была предназначена для кого-то не столь значимого. Время не имеет значения. Только обезьяны имеют значение, потому что теперь будущее принадлежит им.

Однако те тревожащие полусны снова к ней вернулись. Во сне прилетала примитивная лодка путешественников, утверждавших, что они – ее родня, но она посмотрела на них и поняла, кто они на самом деле. Она просмотрела их историю и их знания. Они оказались плесенью, которая выросла на трупе ее народа. Они оказались безнадежно заражены той же болезнью, что убила цивилизацию самой Керн. Лучше начать заново с обезьянами.

– Что вам от меня нужно? – вопросила она у сущности / сущностей, которые ее окружали. Глядя на их лица, она увидела бесконечную цепь стадий между нею и холодной логикой систем гондолы и никак не смогла бы сказать, где заканчивается она сама и где начинается машина.

– Готова вторая фаза проекта «Возвышение», – объяснила Элиза. – Ее начало требует вашего слова.

– А если бы я умерла? – выдавила Аврана. – Если бы я сгнила? Если бы меня не удалось разбудить?

– Тогда ваша перезагруженная личность унаследовала бы ваши обязанности и власть, – ответила Элиза, а потом, словно вспомнив, что ей положено демонстрировать человеческое лицо, добавила: – Но я рада, что этого не случилось.

– Ты не знаешь, что такое радоваться!

Но еще не договорив, Керн усомнилась, так ли это. Достаточное количество ее самой размазалось по этому континууму от жизни к электронике, так что, возможно, Элиза познала больше человеческих эмоций, чем те, с которыми теперь осталась Керн.

– Переходите к следующей фазе. Конечно, переходите к следующей фазе! – бросила она в наступившую тишину. – Иначе зачем мы вообще здесь? Что вообще осталось?

«Действительно, что вообще осталось?»

Она вспомнила, как фальшивые люди – эта болезнь, пережившая ее собственный народ, – приблизились к планете. Это действительно было? Все было именно так? Она говорила с ними. Та «она», которая с ними взаимодействовала, похоже, распознала в них достаточно много человеческого, чтобы поторговаться, пощадить их, позволить им спасти своих. Каждый раз, когда ее будили, ее разумом словно управлял какой-то иной набор мыслей. Значит, она была настроена на снисходительность. Она признала их в достаточной степени людьми, чтобы продемонстрировать им милосердие.

В тот день она расчувствовалась. Если задуматься, то можно вспомнить, как это ощущалось. И они свое слово сдержали, надо полагать, – они улетели. В этой системе не видно было их следов, не слышно было никаких передач.

У нее было неприятное чувство, что все не так просто. Она чувствовала, что они вернутся. И теперь она может потерять намного больше. Какой урон эти фальшивые люди нанесут ее зарождающейся обезьяньей цивилизации?

Ей надо стать жестче.

Вторая фаза программы возвышения состояла в контакте. Когда обезьяны разовьют свою собственную необычную культуру до такой степени, что смогут отправлять радиосообщения, они окажутся готовы к контакту с более широкой вселенной. «И теперь вся более широкая вселенная – это я». Наблюдательная гондола начнет разрабатывать средство коммуникации, основываясь на простейшей бинарной нотации и используя каждый следующий этап, чтобы вытянуть более сложный язык, как будто компьютер программируют с нуля. На это потребуется время, в зависимости от желания и способности обезьян учиться, от поколения к поколению.

– Но сначала отправь им послание, – решила Аврана. Пусть обитатели планеты и не способны понять ее прямо сейчас, она желает задать тон. Она желает дать им понять, что их ждет тогда, когда они наконец смогут общаться.

– Жду сообщения, – поторопила ее Элиза.

– Скажи им вот что, – объявила Аврана.

Возможно, в своем обезьяньем невежестве они запишут, а потом перечитают сообщение и все поймут.

«Скажи им вот что: я ваш творец. Я ваш бог».

## 5. Раскол

### 5.1 Пленник

Холстен размышлял над своим взаимоотношением со временем.

Недавно ему казалось, что время – это нечто, происходящее с другими людьми – или, поскольку других людей было маловато, с другими частями вселенной. Время было грузом, от которого он вроде как был освобожден. Он оказывался на пути стрелы времени или сходил с него, но почему-то не оказывался под ее ударом. Пусть Лейн и называла его стариком, но на самом деле промежуток между его рождением и текущим моментом был нелеп, нереален. Ни один человек никогда не оседлывал время так, как это сделал он в своем путешествии длиной в тысячелетия.

Теперь, в камере, время наваливалось на него и цеплялось за ноги, приковывая к мучительно медленному темпу космоса, где прежде он совершал скачки длиной в столетия, сокращая расстояние между яркими моментами истории человечества.

Его вытащили из стазис-камеры и бросили в эту клетку. Только спустя двадцать семь дней ему дали хотя бы понять, что происходит.

Поначалу ему показалось, что это – сон о том, как его похитили мятежники. Он был довольно оптимистично настроен, пока не понял, что люди, волочащие его по «Гильгамешу», – это не давно погибший Скоулз с соратниками, а совершенно незнакомые личности. А потом он попал в жилое помещение.

Ему в нос ударил запах – совершенно незнакомая нездоровая вонь, которую не могла изгнать даже вентиляция «Гилли». Это был запах скученного человеческого обитания.

Он смутно помнил бывший операционный зал, который теперь был увешан кусками серой ткани – самострой из каких-то занавесей, портьер и тесных загородок… и люди, множество людей.

Это зрелище его ошарашило. Он успел привыкнуть к тому, что является частью небольшого избранного общества, но теперь за короткое время успел разглядеть не меньше ста незнакомых лиц. Это столпотворение, теснота жилых помещений, запах и оглушающий шум – все создало ощущение столкновения с враждебным существом, яростным, злобным и всепожирающим.

И там были дети.

В этот момент у него начало проясняться в голове и пришла мысль: «Груз вырвался на свободу!»

На всех его пленителях были одеяния из той же тонкой серой ткани, которую сквоттеры использовали для своих самодельных шатров: видимо, на «Гильгамеше» она хранилась совершенно для других целей или же была синтезирована в мастерских. Во время стремительного прохождения по жилым помещениям Холстен успел заметить немногочисленные корабельные костюмы, но на большинстве незнакомцев были вот такие бесформенные, обвисающие одеяния. Они все оказались худыми, истощенными, недоразвитыми. Волосы у них были длинные, очень длинные – ниже плеч. Все вокруг имело странно-примитивный вид: возвращение к дикарскому периоду человечества.

Его схватили, заперли. И заточили его не просто в одной из комнат «Гилли». В одном из ангаров для шаттлов поставили клетку – и она стала ему домом. Его тюремщики кормили его и изредка убирали ведро, предоставленное для отправления нужд, но в течение двадцати семи дней этим все ограничивалось. Казалось, они чего-то ждут.

Что до Холстена, то он рассматривал шлюзовой люк ангара и гадал, не предназначена ли ему роль некой жертвы, которую принесут в дар божеству космоса. Поведение его тюремщиков явно не было нацелено на то, чтобы его сломить или держать для получения выкупа. Со стороны некоторых пленителей наблюдалось странное уважение, почти преклонение. Они старались к нему не прикасаться (те, кто тащили его в клетку, были в перчатках) и упорно не встречались с ним взглядом. Все это подкрепляло все усиливающуюся уверенность в том, что они – культисты, а он – какое-то священное подношение, и что последняя надежда человечества тонет в потоке суеверий.

А потом ему поручили работу, и он решил, что это все-таки сон.

В один прекрасный день он проснулся у себя в клетке и обнаружил, что тюремщики оставили ему переносной терминал – пусть жалкий безмозглый обрубок, но все-таки какой-то компьютер. Он жадно на него набросился, но оказалось, что он ни с чем не соединяется – полностью автономен. Однако там оказались данные, файлы знакомых размеров, написанные на мертвом языке, который у него уже начал вызывать откровенное отвращение.

Подняв голову, Холстен обнаружил, что в клетку заглядывает один из его тюремщиков: мужчина с узким лицом, по крайней мере на десять лет моложе Холстена, но щуплый, как и большинство из них, и с рябым лицом, заставляющим предположить последствие какой-то болезни. Как и у всех этих странных незнакомцев, волосы у него были длинные, но аккуратно заплетенные и свернутые на затылке аккуратным узлом.

– Ты должен это объяснить.

С Холстеном заговорили впервые. Он уже начал думать, что у него с ними нет общего языка.

– Объяснить это, – нейтрально повторил Холстен.

– Объяснить, чтобы можно было понять. Превратить в слова. Это твой дар.

– О, ради… ты хочешь, чтобы я это перевел?

– Именно так.

– Мне нужен доступ к главным системам «Гилли», – заявил Холстен.

– Нет.

– Там алгоритмы перевода, которые я составил. Там прежние переводы, с которыми мне надо будет справляться.

– Нет. Все, что тебе нужно, – здесь. – Мужчина в сером одеянии очень церемонно указал на голову Холстена. – Работай. Так приказано.

– Кем приказано? – вопросил Холстен.

– Твоим господином. – Серорясник секунду холодно смотрел на Холстена, а потом отвел глаза, словно смутившись. – Будешь работать, или не будешь есть. Так приказано, – пробормотал он. – Другого пути нет.

К нему стало приходить понимание. Он явно спит. Он заперт в своем сне. Вот – кошмарный антураж, одновременно знакомый и незнакомый. Вот задание без всякой логики, но являющееся искаженным отражением того, чем он занимался, когда в последний раз бодрствовал – когда «Гильгамеш» находился на орбите серой планеты. Он по-прежнему находится в стазис-камере – и видит сон.

Но, конечно же, в стазисе снов не видят. Даже Холстен достаточно хорошо помнил научные основы, чтобы это знать. Сны не снятся, потому что процесс охлаждения сводит активность мозга к абсолютному минимуму, подавляя даже работу подсознания. Это необходимо, потому что не сдерживаемая мозговая активность во время насильственного ничегонеделания в период долгого сна привела бы к сумасшествию. Холстен прекрасно помнил, что они уже теряли человеческий груз: возможно, у этих мучеников все было именно так.

Его странно успокоило осознание того, что его стазис-камера начала отказывать на каком-то глубоком, механическом уровне, так что он потерялся в собственном разуме. Он попытался представить себе, как сражается со стазис-камерой, ползет вверх по крутому склону изо льда и препаратов, чтобы проснуться, как стучит в неподвижную крышку гроба, похороненный заживо внутри принявшего форму корабля мавзолея, воздвигнутого в честь нелепого нежелания человечества сдаться.

Все это не запустило у него выброс адреналина. Его разум упрямо отказывался покинуть самодельную камеру в ангаре для шаттлов, пока он медленно разбирал оставленные ему файлы. И, конечно же, это был сон, потому что они были все о том же: новые сведения об устройстве Гюина, аппарате для загрузки, которую тот целиком вырвал из заброшенной станции терраформирования. Холстен создал себе сон с административным чистилищем.

Шли дни… или, по крайней мере, он ел и спал – и ему выносили ведро. Он не ощущал, чтобы вне клетки происходило что-то осмысленное. Он не понимал, зачем нужны все эти люди – если не считать того, что они проживают день за днем, заставляют его переводить и умножают свою численность. Эта популяция выглядела странно-сиротски: словно вши, расползшиеся по кораблю-ковчегу, которых «Гилли» может изгнать из своих помещений в любой момент. Видимо, они начали свою жизнь как груз – но как давно? Сколько поколений назад?

Они продолжали смотреть на него с тем же странным благоговением – словно на пойманного полубога. Только когда они пришли побрить ему голову, он до конца это понял. Все они, похоже, волосы не обрезали, но им было важно, чтобы у него оставалась только короткая щетина. Это был знак его статуса, его инакости. Он был человеком прежних времен, одним из первоначальных.

«Как и Фрай Гюин». Эта неприятная мысль наконец развеяла его довольно милую иллюзию, что это какой-то кошмар криосна. Продираясь сквозь сложные философские трактаты относительно результатов процесса перезагрузки, он получил окошко, через которое смог заглянуть в плотно стиснутый, жаждущий власти разум Гюина. У него стала складываться самая приблизительная картина того, что происходит – и, следовательно, того, что могло пойти не так.

А потом они вдруг открыли его клетку – горстка фигур в бесформенных одеждах – и вывели наружу. Он не успел закончить очередную работу, а его охранники казались непривычно напряженными. Его мысли моментально забурлили всевозможными предположениями о том, что с ним собираются сделать.

Его вывели из ангара в коридоры «Гильгамеша» – по-прежнему молча. Со стороны этих людей не заметно было того показного благоговения, с которым до этого к нему относились, что, как он решил, не обещает ничего хорошего.

А потом он увидел первые трупы: мужчину и женщину, валяющихся у них на пути сломанными куклами в луже крови на узорчатом полу. Их били ножами – по крайней мере так показалось Холстену. Его протащили мимо них: его сопровождающие… похитители… словно их не заметили. Он попытался что-то спрашивать, но его просто заставили двигаться еще быстрее.

Он мог бы начать вырываться, сопротивляться, кричать – но ему было страшно. Они все оказались крепко сложенными людьми – крупнее большинства серорясных вшей, которых Холстен видел до этого. У них на поясе висели ножи, а у одного – длинная пластиковая палка с припаянным к концу лезвием: это были древние орудия охотников и собирателей, сделанные из деталей, оторванных от космического корабля.

Все делалось так быстро и уверенно, что он только в самом конце понял, что его похитили, что одна группировка отняла его у другой. Все сразу же стало еще хуже, чем ему казалось. «Гильгамеш» не просто заполонили безумные потомки разбуженного груза: они уже начали воевать друг с другом. Это было проклятием Старой Империи – такое восстание человека на человека, которое постоянно тормозило развитие общества.

Его провели мимо часовых и охранников – по крайней мере, он счел их ими – мужчин и женщин. Кто-то был в корабельных костюмах, кто-то – в сшитых одеяниях, а кто-то в самодельных доспехах, как будто в ожидании жюри, которое явится судить самый непритязательный в мире карнавал. Это должно было казаться смешным. Это должно было казаться жалким. Но, встретив их взгляды, Холстен похолодел от их стальной решимости.

Его привели в одну из корабельных мастерских с десятком терминалов, половина из которых не работала, а остальные мигали. За ними велась работа (настоящая техническая работа, подобающая цивилизованным людям), и Холстену показалось, что они борются за управление, участвуют в какой-то колоссальной виртуальной битве на невидимой арене.

В дальней части комнаты сидела женщина с коротко остриженными волосами, чуть старше Холстена. На ней был корабельный костюм с закрепленными на нем пластиковыми пластинами и чешуей, словно чья-то карикатура на королеву-воительницу, вот только вид у нее был очень серьезный. У подбородка пролег неровный подживший шрам, за пояс был заправлен длинный пистолет – первое увиденное Холстеном современное оружие.

– Привет, Холстен, – сказала она, и его интерпретация происходящего внезапно перевернулась, словно игральная карта.

– Лейн? – вопросил он.

– Ну и лицо у тебя, – заметила она, дав ему достаточно времени, чтобы оправиться от удивления. – Типа «понятия не имею, что происходит». И, честно говоря, мне что-то не верится. Ты же все-таки считаешься умным типом. Ну, так скажи мне, Холстен, что ты знаешь?

Она говорила отчасти похоже на ту женщину, которую Холстен помнил, – но только если эта женщина уже какое-то время вела трудную и суровую жизнь.

Он тщательно обдумал ее просьбу. Ему очень хотелось отрицать всякое понимание, но она была права: это было бы эгоистичной ложью. «Я просто книжник, который делает, что ему сказано. Я не виноват». А ему уже начало казаться, что на самом деле он отчасти виноват. Виноват в том, что сейчас происходит.

– Гюин захватил власть, – предположил он.

– Гюин – капитан. Он и так был… что?., у власти. Ну же, Холстен.

– Он разбудил множество груза. – Холстен бросил взгляд на бандитскую команду Лейн. Кажется, в некоторых он узнал ее инженеров. Другие могли быть из того же груза, который Гюин, видимо, завербовал себе на службу. – Полагаю, он начал это делать довольно давно: судя по их виду, сейчас там уже третье или четвертое поколение. А это вообще возможно?

– Людям хорошо удается делать людей, – подтвердила Лейн. – Этот идиот об этом не подумал… а может, подумал. Они вроде как ему поклоняются. Не знают ни хрена, кроме того, что он им сказал, ага? Все из первого груза, которые могли бы возражать – их давно нет. Эти худые жутики росли на рассказах про Гюина. Я слышала их разговоры: им серьезно засорили мозги. Он их спаситель. Когда он уходил в стазис, они слагали легенду о его возвращении. Сплошное мессианское дерьмо. – Она с отвращением сплюнула. – Так что скажи мне, для чего это понадобилось, Холстен.

– Он поручил мне работать над устройством загрузки, взятым со станции. – В неуверенном голосе Холстена появились лекторские интонации. – Были указания на то, что древние научились хранить свой разум в электронном виде, но вирусный этап их войны должен был стереть эти запасники – или же мы их просто так и не нашли. Вот только непонятно, зачем это на самом деле могло понадобиться. Об этом почти не упоминается, даже вскользь. Это было не похоже на стандартный трюк с бессмертием…

– Хватит уже! – прервала его Лейн. – Так что – да, Гюин хочет жить вечно.

Холстен кивнул.

– Как я понимаю, ты не одобряешь.

– Холстен, это же Гюин. Навсегда. Гюин навсегда. Эти два слова очень плохо сочетаются.

Он покосился на ее сообщников, пытаясь понять, зашли ли в лагере Лейн дела настолько далеко, что несогласие наказуемо.

– Слушай, я понимаю, что это не слишком приятная мысль, но он нас сохранил до сих пор. Если ему хочется загрузить свой разум в какой-то древний компьютер, то уверены ли мы, что это стоит того, чтобы, ну, убивать из-за этого людей?

Потому что Холстен еще не забыл виденные им трупы – цену своего освобождения.

Лейн изобразила, будто обдумывает его точку зрения.

– Ну да, конечно, верно. Если не считать двух вещей. Во-первых, я только раз посмотрела на эту его новую игрушку до того, как мы с ним рассорились, но я не думаю, что эта штука – приемник для разума: это только передатчик. И единственное, куда он может отправиться, – это в главную систему «Гильгамеша», а я всерьез сомневаюсь, что она рассчитана на продолжение управления кораблем с запихнутым в нее человеческим разумом. Так?

Холстен припомнил все свои относительно обширные знания об устройстве загрузки:

– Действительно, да. Та штука, которую мы забрали со станции, на хранение не рассчитана. Но я считал, он оттуда еще что-то взял?..

– А ты видел в своих старых файлах хоть что-то, что бы об этом говорило?

Он поморщился:

– Нет.

– Вот так. – Лейн качнула головой. – Старик, серьезно: пока ты работал, ты не задумывался о том, для чего это все нужно?

Холстен развел руками.

– Это нечестно. Все было… У меня не было причины думать, что тут что-то не так. И вообще – что второе?

– Что?

– Ты сказала – не считая двух вещей. Две причины.

– А, да. Он совершенно и полностью сбрендил. Так что ты усердно трудишься, чтобы сохранить именно это. Полный псих с манией бога.

Гюин? Да, немного тиран – но в его руках все будущее человечества. Да, с ним непросто работать, он держит свои планы при себе.

– Лейн, я знаю, что вы с ним…

– Не ладим?

– Ну…

– Холстен, он действовал. Он действовал очень долго – с тех пор, как мы улетели от серой планеты. Он создал свой гребаный культ и промыл им мозги, так что они считают его величайшей надеждой вселенной. Он почти отладил это свое устройство. Он испытал его на своих людях – и можешь мне поверить, все прошло плохо, так что оно только поэтому может считаться более-менее работающим. Но он уже подошел близко. Иначе быть не может.

– Почему не может?

– Потому что на вид ему хреновы сто лет, Холстен. Он не спал лет пятьдесят в целом. Он сказал своим культистам, что он Бог, и, когда он в следующий раз проснулся, они сказали ему, что он – Бог, и этот цикл повторялся и повторялся, пока он сам в это не поверил. Ты видел его с тех пор, как тебя разбудили?

– Только его людей.

– Ну так можешь мне поверить: любая часть его разума, которую ты мог бы опознать, уже давно сбежала с корабля. – Лейн всмотрелась Холстену в лицо, выискивая остатки сочувствия капитану. – Серьезно, Холстен, вот его план: он хочет запустить копию своего разума в «Билли». И знаешь что? Когда он это сделает, ему груз станет не нужен. Ему почти весь корабль станет не нужен. Ему не понадобится жизнеобеспечение и все такое.

– Он всегда выше всего ставил интересы корабля, – запротестовал Холстен. – Откуда ты знаешь…

– Потому что это уже происходит. Знаешь, на что этот корабль не был рассчитан? На то, чтобы несколько сот человек жили в нем примерно столетие. Износ, Холстен, ты даже представить себе не можешь какой. Племя людей, которые не представляют себе, как что устроено, подгоняемые искренней верой в то, что творят дело Господне. Все рассыпается. У нас кончаются припасы – даже с учетом того, что мы взяли со станции. А они все жрут и трахаются, потому что верят: Бог приведет их в землю обетованную.

– На зеленую планету? – тихо проговорил Холстен. – Может, и приведет.

– Ну да, конечно! – фыркнула Лейн. – Именно туда мы и летим. Но если все не взять под контроль и не отправить людей обратно в морозильник, Гюин доберется туда один: он и полный корабль трупов.

– Даже если ему удастся себя загрузить, ему понадобятся люди, чтобы его ремонтировать.

Холстен толком не понимал, почему защищает Гюина – может, потому, что давно сделал своей специальностью находить возражение против практически любого суждения, которое ему высказывалось.

– Ага, да… – Лейн потерла затылок. – Мы забрали со станции систему авторемонта.

– Я не знал.

– Это было приоритетом для моей команды. В тот момент казалось удачной мыслью. Знаю-знаю: способствовали собственной ненужности. И, похоже, эта система уже работает. Но, судя по тому, что я видела, она не занимается грузом или хотя бы нужными нам системами. Она настроена только на те части корабля, которые интересуют Гюина. Нежилые части. По крайней мере, такое впечатление у меня сложилось перед тем, как я удалилась.

– После того как Гюин тебя разбудил.

– Он пожелал сделать меня частью своего великого плана. Только когда он дал мне доступ к «Гильгамешу», я слишком быстро узнала слишком многое. Серьезно жуткие вещи, Холстен. Я тебе покажу.

– Ты по-прежнему в системе?

– Она по всему кораблю, а Гюин не настолько хорош, чтобы меня заблокировать… А теперь ты удивился, что я не трахнула его изнутри компьютера.

Холстен пожал плечами:

– Ну… на самом деле – да.

– Я ведь говорила, что он испытывал устройство загрузки? Ну так частичный успех у него был. В системе… появились всякие штуки. Когда я пытаюсь отрезать Гюина или его трахнуть, они меня замечают. Приходят и начинают трахать в ответ. С Гюином я справилась бы, но вот эти… они словно дебильные программки ИИ, которым кажется, что они все еще люди. И они в большинстве на стороне Гюина.

– В большинстве?

Лейн поникла – вернее, поникла еще сильнее.

– Все идет к черту, Холстен. «Гилли» уже начал разваливаться на системном уровне. Мы же на космическом корабле, Холстен! Ты представляешь себе, насколько тут все сложно? Сколько разных подсистем должны работать как следует, просто чтобы мы были живы? Сейчас все держится только на авторемонте: он обходит испорченные места, латает, что может – но у него есть пределы. Гюин сужает эти пределы, перенаправляя ресурсы на свой великий проект бессмертия. Так что мы намерены его остановить.

– Итак… – Холстен перевел взгляд с Лейн на ее команду, на знакомые лица и новые. – Итак, я знаю про устройство загрузки. И ты меня вытащила.

Лейн несколько секунд просто на него смотрела, и на ее лице вспыхивали фрагменты каких-то эмоций.

– Что? – сказала она наконец. – А мне нельзя спасти тебя просто потому, что ты мой друг?

Она удерживала его взгляд так долго, что он был вынужден отвести глаза, почему-то устыдившись вполне оправданной паранойи, которую он испытывал по отношению к ней, по отношению к Гюину, по отношению практически ко всему.

– Ладно, приводи себя в порядок. Поешь, – проинструктировала его она. – А потом у нас с тобой встреча.

Холстен удивленно наморщил лоб:

– С кем?

– Со старыми друзьями. – Лейн кисло улыбнулась. – Вся банда опять собралась, старик. Что скажешь?

### 5.2 В стране Бога

Порция потягивается и двигает конечностями, ощущая только что отвердевшую гладкость своего экзоскелета и тесную сеть кокона, которым она себя оплела. Потребность линять застигла ее в крайне неудобный момент, и она оттягивала линьку сколько могла, однако судорожная напряженность во всех суставах в конце концов стала невыносимой, так что она вынуждена была уединиться: целый период вне публичного взора, когда она нервно и дергано выбиралась из старой шкуры, чтобы позволить своему новому скелету обсохнуть и обрести форму.

Во время линьки ее обихаживали различные члены ее дома, который теперь стал в Большом Гнезде главенствующим. Есть еще пара-тройка других, которые, заключив союз, могли бы бросить вызов власти сообщества Порции, но они редко оказываются в дружеских отношениях друг с другом. Провокаторы Порции следят за тем, чтобы они постоянно боролись за второе место.

Тем не менее политическая обстановка в Большом Гнезде сейчас находится в неустойчивом равновесии. Несмотря на доклады, которые Порция получала ежедневно во все время линьки, она знает, что обнаружатся десятки важнейших фактов, которые ей надо будет освоить. К счастью, для этого имеется отлаженный механизм.

В Большом Гнезде Порция – величайшая жрица Посланника, но за месяц ее отсутствия у многих ее сестер возникли амбиции. Они наверняка вели разговоры с этим проворным важнейшим огоньком в небе, приобретая странные, невнятные обрывки мудрости вселенной и используя их в своих целях. Они перехватили масштабные и часто не поддающиеся пониманию проекты, создающиеся по приказу Божественного гласа. Порции придется потрудиться, чтобы восстановить свое прежнее влияние.

Она спускается в соседнее помещение в сопровождении толпы юных самок. По легкому взмаху педипальп к ней приводят самца. Он провел весьма напряженный месяц и присутствовал на всех тех сборищах, куда обычно представителей его пола не допускают. Сторонницы Порции водили его повсюду, куда могла бы ходить сама Порция. Ему подробно растолковывали все послания, все открытия и неудачи, все Божьи декларации. Его хорошо кормили и холили: он ни в чем не нуждался.

Теперь же одна из самок приносит распухший пузырь из шелка. В нем находится очищенное Понимание, которое прошедший месяц добавил самцу. Это – доклад, который при традиционном способе передачи стал бы бесконечным из-за множества деталей. В этом напитке содержится столько тайн дома Порции, что любой враг получил бы все Большое Гнездо на блюдечке.

Порция выпивает жидкость, полную знания: бережно придерживает пузырь педипальпами и, осушив все до капли, передает бурдюк своим помощницам для уничтожения. Она моментально начинает ощущать внутренний дискомфорт: поглощенный нановирус принимается встраивать ворованное знание в ее разум, оценивая строение мозга и копируя знания самца. Уже через сутки она будет знать все, что знает он, – и, скорее всего, лишится некоторых редко использовавшихся мыслительных путей, каких-либо устаревших навыков или давних воспоминаний: они будут переформированы в новое и необходимое.

«Я дам насчет него указания». Она указывает на самца. Как только она убедится в том, что новое Понимание усвоилось, самца устранят: его убьет и сожрет одна из последовательниц Порции. Он слишком много знает – в самом буквальном смысле.

Народ Порции уже ушел от тех первобытных времен, когда самки, как правило, поедали своих самцов после спаривания, – однако, пожалуй, ушел не слишком далеко. Убийство самца, находящегося под покровительством чужого дома, – это преступление, которое требует расплаты, неоправданное убийство любого самца вызывает достаточно сильное общественное осуждение и потому редко практикуется, а виновницы обычно сторонятся, считая расточительной и не владеющей драгоценным достоинством – самообладанием. Однако убийство самца по уважительной причине или после совокупления по-прежнему считается приемлемым, несмотря на изредка возникающие споры по этому вопросу. Просто так повелось – и сохранение традиций на данном этапе в Большом Гнезде считается важным.

* * *

Большое Гнездо – громадный лесной город. Сотни квадратных километров огромных деревьев усеяны косыми ткаными жилищами народа Порции. Они постоянно расширяются и перестраиваются по мере того, как тот или иной дом добивается успехов или приходит в упадок. Величайшие кланы пауков живут на среднем уровне: они защищены от капризов погоды, но достаточно удалены от презренной почвы, где самкам, не вошедшим в группу, приходится сражаться за пространство с роем полудиких хищных самцов. Между домами располагаются мастерские ремесленников, которые производят все уменьшающийся ассортимент тех предметов, к изготовлению которых не удается приспособить специально выведенных муравьев, студии художников, которые ткут, плетут и сооружают изящные узловые тексты, и лаборатории ученых, работающих в паре дюжин направлений. Под землей, среди корней, ползают связанные друг с другом команды муравьев, причем каждое гнездо выполняет свое особое задание. Другие, более крупные муравьиные гнезда расходятся во все стороны за пределами города и заняты производством древесины, горным делом, выплавкой и промышленным производством. И порой войной. Каждая муравьиная колония в случае необходимости вспоминает, как надо сражаться с чужаками, хотя Большое Гнездо, как и его соперники, имеет и специализированных солдат.

По дороге в Храм Порция чувствует, как фрагменты текущих дел встают в ее разуме на место. Да: возникали новые трения с соседями Большого Гнезда. Меньшие гнезда – Семь Деревьев, Речной Каньон, Горящая Гора – снова испытывают на прочность границы территории, завидуя территориям города Порции. Скорее всего, будет новая война, но ее результат Порцию не тревожит. Для грядущих сражений ее сторона сможет собрать гораздо больше муравьев – и их конфигурации будут гораздо более удачными.

Внушительные размеры Большого Гнезда потребовали создания системы общественного транспорта на верхних уровнях. Центральный храм, где властвует Порция, находится на некотором расстоянии от места ее линьки. Она знает, что перевозка разных вещей – это удел Бога, а в число беспокоящих, трудных для понимания планов Бога входят различные способы перемещения с места на место на большой скорости, но пока ни одному дому или городу не удалось осуществить хоть какой-то из этих планов. Тем временем пауки нашли свое собственное решение, хоть и стыдливо сознают его ущербность по сравнению с Божественным Планом.

Порция садится в цилиндрическую капсулу, подвешенную на толстом плетеном канате, и та на огромной скорости несет ее по древесному великолепию, в котором она живет. Движущая сила отчасти берется из шелковых пружин (достижение макроинженерии на основе самой структуры паучьего шелка), а отчасти – из искусственно выращенных мышц, безмозглого куска сокращающейся ткани, проложенного по спинному ребру капсулы и бессмысленно передвигающегося все дальше и дальше: такая мышца имеет высокий коэффициент полезного действия, способна самовосстанавливаться и неприхотлива в питании. Большое Гнездо создало сложную систему таких пересекающихся капсульных дорог, паутину внутри паутины, так же как и еще одну, из нитей вибрационной коммуникации, которые протянуты повсюду, поскольку невидимые пути радиоволн Храм жестко монополизировал.

Вскоре Порция уже входит в Храм, тщательно отслеживая реакцию всех, кого там видит, вынюхивая возможных соперниц.

«Какова позиция Посланника?» – спрашивает она.

Ей отвечают, что голос Бога сейчас в небесах, хоть и невидим из-за дневного света.

«Дайте мне с Ней говорить».

Младшие жрицы убираются с ее пути немного обиженно: ведь целый месяц здесь всем заправляли они. Старый кристаллический приемник неуклонно совершенствуется с того момента, как послания Бога стали понятными: это стало первым уроком Бога, и одним из самых успешных. Теперь это сложное устройство из металла, дерева и шелка, которое служит центральным узлом огромной и невидимой паутины вселенной. Эта паутина объединяет все подобные установки, позволяя Порции говорить напрямую с другими храмами через полмира, и говорить с Богом, слыша Ее слова.

После того как Бог начала разговаривать, великие умы нескольких поколений трудились над тем, чтобы наконец выучить божественный язык – или, возможно, сторговаться с этим языком, встретив понимание Бога на полпути. Даже сейчас определенная часть того, что говорит Бог, остается чем-то, что ни Порция, ни кто-то еще не могут понять. Однако все это регистрируется, и порой особенно проблемный кусок писания поддается усилиям более поздних богословов.

Однако постепенно предшественницы Порции налаживали связь с божеством – и таким образом была поведана история. В результате этого народ Порции получил миф о творении на довольно позднем этапе развития своей цивилизации, после чего их дальнейшая судьба стала диктоваться существом, чья мощь и происхождение недоступны их пониманию.

Посланник – последняя представительница предыдущей эпохи вселенной, так им было сказано. В момент агонии той эпохи именно Посланник решила прийти в этот мир и зародить жизнь на пустой земле. Посланник – Богиня зеленой планеты – переделала этот мир так, чтобы он дарил жизнь, а потом засеяла его растениями и деревьями, а потом – меньшими животными. В последний день прошлой эпохи Посланник отправила в этот мир далеких предков Порции и успокоилась в ожидании их голосов.

И после многих поколений молчания, когда только голос Посланника трогал невидимую охватившую мир паутину, храмы начали петь в ответ – и теперь оставшаяся часть Божественного плана выдается в виде отдельных откровений, которые пока почти никто не в состоянии понять. Посланник пытается научить их, как надо жить, а это включает в себя создание машин для осуществления таких целей, какие народ Порции не может усвоить. Они включают в себя опасные силы – такие как искра, которая отправляет сигналы по нитям эфира, – но несравненно более мощные. Они включают в себя странные, рвущие мозг идеи гнездящихся колес и глаз, огней и укрощенной молнии. Посланник пытается им помочь, но ее народ пока не достоин – так проповедует Храм: иначе с чего бы ему так часто не разочаровывать своего Бога? Им надо совершенствоваться и стать такими, как планировала их Бог, но их образ жизни, конструкции и изобретения совершенно не соответствуют тому, о чем сообщает им Посланник.

Порция и ее сестры часто контактируют с храмами других городов, но тем не менее они постепенно отдаляются друг от друга. Бог говорит с каждым из них: каждому храму отведена его собственная частота – но послания по сути одинаковы (Порция уже подслушивала указания Бога другим храмам). Каждый храм переводит благую весть по-своему, интерпретирует слова и принимает, встраивая в существующие ментальные структуры. Что еще хуже, некоторые храмы вообще теряют веру, начиная считать слова Посланника отнюдь не божественными. Это – ересь, и конфликты уже возникали. В конце концов, эта крошечная точка движущегося света остается их единственной связью с обширной вселенной, которая, как им внушают, предназначена им судьбой. Выражать сомнения и вызвать отчуждение этой быстрой звезды – значит рисковать остаться одинокими и покинутыми в космосе.

* * *

К концу дня, благодаря докладам и Пониманию, которое ей даровал самец, Порция уже входит в курс всего, что происходило в ее отсутствие. Трения с отступническим Храмом Семи Деревьев очень сильны – и имело место серьезное нарушение границ месторождений. Требования Бога привели к повышенному спросу на сырье, в особенности на металлы. Большое Гнездо монополизировало все богатые жилы железа и меди, золота и серебра вблизи от своих все расширяющихся территорий, но другие города постоянно протестуют против этого, отправляя собственные отряды муравьиных колоний для налета на места добычи. Это – война, в которой оружием пока остается выведение более совершенных добытчиков, а не более свирепых воинов, но Порция понимает, что так продолжаться не может. В одной из философских диатриб, к которым так склонна Бог, Она сама заявила, что конфликт всегда заканчивается одинаково, если ни одна из сторон не готова отступиться.

Пауки всегда убивали себе подобных. Изначально этому виду был свойствен каннибализм, в особенности у самок по отношению к самцам, а еще они часто сражались за территорию и за доминирование в данном месте. Однако такие убийства никогда не были немотивированными или распространенными. Нановирус, который живет в каждом пауке, формирует еще одну паутину связей, напоминая каждому о разумности другого. Это распространяется и на самцов: даже их мелкие смерти имеют смысл и значение, которых нельзя отрицать. И, уж конечно, пауки никогда не опускались до того, чтобы практиковать массовые убийства. Их войны были ограничены защитой от угрожающих им иных видов, таких как та давняя война против муравьиной сверхколонии, которая в итоге способствовала рывку их технологий. Виду, которому естественно думать в рамках связанных сетей и систем, идея войны ради завоевания и уничтожения, а не как кампании по перестройке, совращению и кооптации, дается с трудом.

Тем не менее у Бога иные идеи, а превосходство Божественных идей стало важным догматом Храма – иначе зачем вообще кому-то может понадобиться Храм?

Когда Порция наконец полностью входит в курс всех изменений, политических и теологических, она отправляется в капсуле за городскую черту, чтобы посетить божественные мастерские, в которых инженерожрицы бьются над тем, чтобы воплотить в жизнь что-то – что угодно – из непонятных схем Бога. Только теперь у нее находится время для личного дела. Для Порции личное и жреческое почти всегда тесно переплетены, но в данном случае она делает себе подарок, встречаясь с одним-единственным умом из множества. Тем не менее этот ум – настоящая жемчужина ясности. Несколько ключевых моментов озарения, когда послание Бога удалось хоть немного распутать, возникли именно в этом удивительном мозге. И все же Порции немного стыдно, что она тратит время на дорогу в эту малоизвестную лабораторию, где ее непризнанный протеже получил возможность экспериментировать и строить вне того жесткого контроля, который обычно устанавливает Храм.

Она входит незаметно и обнаруживает, что объект ее любопытства изучает последние результаты – сложную запись химического анализа, автоматически сплетенную в одной из муравьиных колоний города. Заметив ее присутствие, ученый поворачивается и машет педипальпами в сложном преклонении: в танце уважения, покорности и мольбы.

«Фабиан», – обращается она к нему, и самец дрожит и приседает.

Перед тем как прийти сюда, Порция побывала во внешних лабораториях, чтобы проверить ход исполнения Божественных планов, и осталась им недовольна.

История взаимодействия Посланника с Ее избранными – это история воплощения некого плана. Как только языковая преграда была преодолена (а она все еще преодолевается от сообщения к сообщению), Бог не тратя времени заявила о Своем месте в космосе. В тот момент среди ученых возникли споры, однако что скептики могли противопоставить голосу со звезд, обещающему им немыслимо великолепную вселенную? С фактом существования Бога не поспоришь.

Порция прекрасно понимает, что Храму было выгодно встать на сторону Бога. Она знает, что первое воззвание к Богу было сделано вопреки Храмовым постановлениям того времени. Теперь же она гадает, что может случиться, если Храм Большого Гнезда еще раз восстанет против Бога.

К сожалению, самый очевидный ответ таков: Бог просто будет одаривать своими посланиями другие храмы, а не Большое Гнездо. Единая религия привела к конкуренции и расколу среди гнезд. В течение всей своей долгой истории они работали совместно: родственные узлы на охватывающем мир континууме. Теперь божественное внимание стало ресурсом, из-за которого им приходится соперничать. Конечно, Большое Гнездо стоит первым в списке любимцев Бога: у города есть собственный узел частот, с помощью которого он может присваивать значительную часть послания. Паломникам из других гнезд приходится умолять поделиться с ними словом о том, чего желает Бог.

Однако те, кто входит в ближний круг Храма, с беспокойством осознают, что распространяемое этим паломникам послание – всего лишь догадки. Высказывания Бога одновременно конкретны и туманны.

Порция проинспектировала результаты усилий лабораторий высокой степени риска, расположенных за городом. Они вынесены подальше из-за необходимости противопожарной полосы. Бог обожает ту же силу, что горит внутри радио. Тамошние муравьи выплавили громадные отрезки меди, которые несут биение этой прирученной молнии точно так же, как паутина переносит обычную речь. Вот только молнию не так просто приручить. Часто одной искры достаточно, чтобы породить пожар.

Ученые Храма пытаются создать сеть молний в соответствии с планами Бога, но это ничего не дает – только иногда уничтожает своих создателей. Порция опасается, что где-то есть сообщество, которое подошло к осуществлению Божественного намерения ближе, чем Большое Гнездо.

Божественную работу не следует поручать самцам, но Фабиан особенный. В течение последних нескольких лет Порция стала удивительно много полагаться на его способности. Он – химический архитектор непревзойденного таланта.

Ограничивающий фактор всегда один и тот же: муравьи медлительны. Научные достижения каждого паучьего гнезда основаны на возможности приучить муравьиные колонии выполнять необходимые операции: производство, конструирование, анализ. Хотя каждое следующее поколение становится более умелым, раздвигая границы органической технологии, для каждого нового задания требуется новая колония или же изменение уже устоявшегося поведения существующей колонии. Такие пауки, как Фабиан, создают химические тексты, которые формируют для муравьиной колонии цель и сложную цепочку инстинктов, позволяющих выполнять данное задание. Хотя, по правде говоря, нет никого, кто был бы равен Фабиану, который добивается большего более изящно и быстрее, чем все остальные.

Фабиан имеет все, о чем только может мечтать самец, – и все же он несчастлив. Порция считает его странным: самца, чья ценность сделала его настолько решительным, что порой ей кажется, будто она имеет дело с самкой-соперницей.

Перед тем как Порция отправилась линять, он намекал, что находится на пороге огромного достижения, однако по прошествии месяца не заговаривал об этом ни с кем из ее подчиненных. Она гадает, не придержал ли он все лично для нее. У нее с Фабианом сложные взаимоотношения. Он один раз танцевал для нее, и она приняла подношение его генетического материала, чтобы, соединив со своим собственным, одарить потомство их объединенным гением. С тех пор он познал очень многое – и не передал это по наследству. На самом деле ей следовало бы дождаться его обращения, но теперь, когда она здесь, тема возникла сама по себе.

«Я не готов, – отвечает он небрежно. – Узнать надо еще многое».

«Твое важное открытие», – подсказывает она.

Фабиан – гений с неустойчивым характером. Он требует бережного обращения, каким обычно самцов не балуют.

«Позже. Оно не готово». В ее присутствии он беспокойный, дерганый. Ее рецепторы говорят, что он готов к спариванию, так что препятствием служит его разум.

«Давай сделаем это сейчас, – предлагает она. – Или, может, просто выделим твои новые Понимания? Хотя мне не хотелось бы, чтобы с тобой что-то случилось, несчастные случаи бывают».

Она не намеревалась угрожать, но самцы всегда опасаются самок. На секунду он застывает неподвижно – только педипальпы беспокойно дергаются в той неосознанной мольбе о пощаде, которая уходит в то далекое прошлое, когда их вид еще не обрел язык.

«Озрик мертв, – сообщает он ей то, чего она не ожидала. Она не опознает это имя, так что он добавляет: – Он был одним из моих помощников. Убит после совокупления».

«Скажи, кто это сделал, и я вынесу ей выговор. Твои самцы слишком ценны, чтобы так их потреблять».

Порция искренне недовольна. В Большом Гнезде сохраняется узкий кружок ультраконсерваторов, считающих, что у самцов не может быть никаких особых качеств, которые не являлись бы простым отражением окружающих их самок, но такая твердолобая позиция начала вымирать со времен мора, когда из-за простого уменьшения численности самцы стали брать на себя всевозможные роли, прежде отводившиеся только представительницам сильного пола. Другие города-государства, например Семь Деревьев, пошли еще дальше, в связи с гораздо большим ущербом от мора. Большое Гнездо, создавшее лечение, объединило культурное доминирование с меньшей социальной гибкостью.

«Усовершенствованная архитектура рудодобычи завершена, – рассеянно выстукивает Фабиан. – Ты понимаешь, что меня самого могут убить в любой из дней?»

Порция каменеет.

«Кто осмелится навлечь на себя мое недовольство?»

«Не знаю, но это вполне может случиться. Если убийство даже самой низкой из самок – это повод для расследования и наказания, как если бы кто-то повредил общественную площадь города или высказался против храма. Если убьют меня, то единственное преступление содеявшей – это то, что она вызвала твое неудовольствие».

«А я буду очень недовольна, поэтому такого не произойдет. Можешь не бояться», – терпеливо объясняет Порция.

Мысленно она отмечает: «Самцы бывают такие нервные!»

Однако Фабиан кажется странно спокойным.

«Я знаю, что этого не случится, пока я остаюсь у тебя в фаворе. Но меня тревожит, что это вообще возможно, что такое дозволено. Знаешь, сколько самцов каждый месяц убивают в Большом Гнезде?»

«На нижних уровнях они умирают, как дикие животные, – говорит ему Порция. – От них нет никакого прока, кроме как в качестве самца, – и, как правило, даже в этой роли. Тебе об этом не нужно думать».

«А я думаю».

Она видит, что Фабиан хотел бы добавить еще многое, но он останавливает свои лапы.

«Ты боишься потерять мое расположение? Продолжай работать все так же – и тебе по-прежнему будет доступно все, что может дать Большое Гнездо, – заверяет Порция хрупкого самца. – Тебе не откажут ни в одном предмете обихода или деликатесе. Ты это знаешь».

Он начинает формировать ответ – она видит, как он усмиряет свои дрожащие педипальпы, душа и убивая рвущиеся на свободу мысли. Секунду ей кажется, что он намерен перечислить все то, что ему недоступно, несмотря на все покровительство, или что собирается напомнить (опять!), что все, что ему доступно, он может получить только от нее или какой-то другой доминирующей самки. Она испытывает досаду: что конкретно ему нужно? Разве он не понимает, насколько удачливее столь многих своих собратьев?

Не будь он настолько полезен… но тут дело не только в этом. Фабиан удивительно привлекательный малыш, даже если не учитывать его достижений. Это сочетание Пониманий, нахальства и ранимости делает его таким узелком, который ее постоянно занимает. Ей когда-то придется либо его развязать, либо перерезать.

* * *

После неудачного разговора с Фабианом Порция возвращается к своим официальным обязанностям. В качестве старшей жрицы ей нужно допросить еретика.

Благодаря радиосвязи с другими храмами она знает, что в других гнездах демонстрируется различная степень терпимости к открытой ереси, в зависимости от силы местного жречества. Имеются даже такие гнезда – некоторые в тревожной близости, – где Храм сохранил лишь тень прежней силы, а управление города осуществляется сговорившимися еретиками, жрецами-отступниками и независимыми учеными. Само Большое Гнездо остается оплотом правой веры, и Порция знает о существовании планов по насильственному переубеждению инакомыслящих соседей. Это нечто новое, однако послания Бога можно интерпретировать как поддержку подобных действий. Посланник раздражается, когда Ее слова игнорируют.

В самом Большом Гнезде семя ереси уже пустило корни в тех ученых, на которых так полагается Храм. Ворчание самок-мастеровых, лишившихся расположения Храма, или бродячих самцов, опасающихся за свои никчемные жизни, легко игнорировать. Однако когда великие умы Большого Гнезда начинают ставить под сомнение диктат Храма, приходится действовать важным лицам – таким как Порция.

Бьянка относится именно к ним: ученый, член дома Порции, бывшая союзница. Видимо, еретические взгляды она питает уже давно. Бьянку упомянул другой заблудший ученый, и проведенный без предупреждения обыск лабораторий Бьянки показал, что ее личные исследования отклонились в область астрономии – науки, которая особенно располагает к возникновению ересей.

Пауков непросто арестовать, но Бьянку заперли в камере в системе туннелей специализированной муравьиной колонии, выведенной именно для этой цели. Тут нет запоров и замков, но при попытке ухода без определенного запаха, который ежедневно меняется, она будет разорвана насекомыми на куски.

Стражники-муравьи у входа в колонию получают от Порции нужный кодовый феромон и обливают ее сегодняшним пропускным веществом. Ей надо уложиться в определенный срок, иначе по его истечении она станет такой же заключенной, как Бьянка.

Она ощущает укол вины из-за того, что собирается сделать. Бьянку уже должны были приговорить, но Порция полна воспоминаний об общении и сотрудничестве с сестрой. Потерять Бьянку – значит потерять часть собственного мира. Порция злоупотребила своей властью, чтобы получить возможность вернуть еретичку в лоно Храма.

Бьянка – крупный паук, ее педипальпы и лапы украшены абстрактными узорами в синем и ультрафиолете. Эти пигменты редкие, их изготовление требует немалого времени и затрат, так что их нанесение демонстрирует немалую влиятельность (нематериальную, но неоспоримую валюту), которая до недавнего времени находилась в распоряжении Бьянки.

«Привет, сестра. – Поза и четкие движения лап придают сообщению колючую вескость. – Пришла попрощаться?»

Порция, уже вымотанная превратностями этого дня, пригибается, пренебрегая обычными движениями вызова и угрозы.

«Не надо меня гнать. Сейчас у тебя в Большом Гнезде мало союзников».

«Только ты?»

«Только я».

Порция внимательно следит за языком тела Бьянки: крупная самка чуть меняет позу, обдумывая ее слова.

«Я не имею для тебя других имен, мне некого выдать, – предупреждает допрашивающую обвиняемая. – Эти взгляды – только мои. Мне не нужна свита, которая говорила бы мне, насколько я права».

Даже не учитывая того, что многие сообщники Бьянки уже схвачены и осуждены самим Храмом, Порция заранее решила не вести расследование в этом направлении. Сейчас решается только одно.

«Я здесь, чтобы спасти тебя. Только тебя, сестра».

Педипальпы Бьянки чуть шевелятся в неосознанном выражении интереса, но она ничего не отвечает.

«Мне не нужен дом, который я не смогу разделить с тобой, – говорит Порция. Ее шаги и жесты точны, впечатляюще обдуманы. – Если тебя не станет, в моем мире появится прореха и все остальное исказится. Если ты отречешься от своих взглядов, я пойду к своим подругам в Храме, и они ко мне прислушаются. Ты будешь в немилости, но останешься свободной».

«Отрекусь?» – откликается Бьянка.

«Если ты объяснишь Храму, что ошибалась или была введена в заблуждение, я смогу тебя пощадить. Ты будешь моей, будешь работать со мной».

«Но я не ошибалась».

Движения Бьянки категоричны и тверды.

«Не можешь не ошибаться».

«Если ты наведешь линзы на ночное небо – сильные и прозрачные линзы, которые мы уже умеем изготавливать, – ты это тоже увидишь», – спокойно объясняет Бьянка.

«Эту тайну невозможно понять тем, кто не входит в Храм», – укоряет ее Порция.

«Так говорят те, кто в Храме. Но я смотрела. Я видела лицо Посланника, измеряла и изучала его, когда оно было в небе. Я устанавливала пластины и анализировала свет, который им излучается. Этот свет просто отражен от солнца. И тайна в том, что тайны нет. Я могу назвать тебе размеры и скорость Посланника. Я могу даже предположить, из чего он сооружен. Посланник – это кусок металла, и не более».

«Тебя изгонят, – говорит ей Порция. – Ты понимаешь, что это значит?»

Самки больше не убивают других самок, и самым суровым приговором Большого Гнезда бывает отлучение обвиняемой от чудес большого города. Такие преступники получают химическое клеймо, которое обрекает их на смерть при приближении к колониям городских муравьев – и многим другим колониям тоже, так как метка не конкретизируется. Изгнание слишком часто означает возврат к одинокому варварству в диких местах, вечное бегство от наступающей цивилизации.

«Я за свою жизнь получила много Пониманий. – Бьянка явно ничего не желает слышать. – Я слушала в ночи непонятные сигналы другого Посланника. Та штука, которую ты зовешь Богом, даже не единственная в небе. Это просто металлическая вещь, которая требует, чтобы мы изготавливали другие металлические вещи. А я ее видела, видела, какая она маленькая».

Порция нервно отшатывается: в часы упадка она и сама питала подобные мысли.

«Бьянка, нельзя отворачиваться от Храма. Наш народ следовал словам Посланника с самых давних времен – задолго до того, как мы смогли понять Ее цели. Даже если у тебя лично есть сомнения, нельзя отрицать, что традиции, создавшие Большое Гнездо, позволили нам выстоять перед множеством угроз. Они сделали нас тем, чем мы являемся».

Бьянка кажется опечаленной.

«А теперь они мешают нам стать тем, чем мы могли бы, – подсказывает она. – А это – моя основа. Если бы я себя от нее отсекла, от меня ничего не осталось бы. Я не просто считаю, что Храм ошибается: я считаю, что Храм стал обузой. И ты знаешь, что я не одинока. Ты должна была говорить с храмами других городов – даже с теми, с которыми Большое Гнездо враждует. Ты знаешь, что многие думают также, какя».

«И их в свое время накажут, – отвечает ей Порция. – Как и тебя».

### 5.3 Старые друзья

Они вчетвером встретились в старом служебном помещении, которое, похоже, стало ничейной землей между теми частями корабля, которые захватили различные клики. Лейн и еще двое были с сопровождением, которое осталось ждать снаружи, нервно глядя друг на друга, словно солдаты враждующих сторон во время холодной войны.

Внутри происходило воссоединение.

Вайтес не изменилась: Холстен подозревал, что она провела вне заморозки не больше, чем он сам – или, возможно, лишнее время на ней особо не сказывалось: опрятная подтянутая женщина с настолько глубоко запрятанными чувствами, что ее лицо оставалось пустым. На ней по-прежнему был корабельный костюм, как будто она шагнула сюда из воспоминаний Холстена, не тронутая тем хаосом, который захлестывал «Гильгамеш». Лейн уже объяснила, что Гюин привлек Вайтес к работе над загрузчиком. Ее отношение к этому оставалось неизвестным, однако она пришла сюда, получив от Лейн приглашение, просочившись вместе с горсткой своих ассистентов сквозь крути культистов Гюина словно дым.

Карст стал старше, догоняя возрастом Холстена. У него снова была борода – неровно седеющая, клочковатая, – а волосы он стягивал на затылке. За плечом у него вниз стволом висела винтовка, и он пришел в броне – полном доспехе, который, как помнилось Холстену, безопасник предпочитал и раньше. Он защитил бы от выстрела пистолета Лейн, но, наверное, не от удара ножа. Его технологическое преимущество не выдерживало тлетворного действия нынешнего варварства.

Он тоже работал с Гюином, но Лейн объяснила, что сейчас Карст по сути сам себе хозяин. Арсенал корабля находится под его контролем, и только ему доступны значительные количества огнестрельного оружия. Его безопасники и те, кого он завербовал, преданы в первую очередь именно ему. И он сам, конечно: Карста интересует именно Карст (по крайней мере, так считала Лейн).

Сейчас начальник службы безопасности издал громкий возглас, судя по всему – презрительный.

– Ради нас ты даже вытащила из могилы старика! Настолько захотелось предаться ностальгии, Лейн? Или, может, чему-то еще?

– Я вытащила его из клетки в секторе Гюина, – сообщила Лейн. – Он сидел там уже много дней. Похоже, ты не знал.

Карст гневно посмотрел на нее, а потом – на самого Холстена, который кивнул, подтверждая сказанное. Даже Вайтес, похоже, не удивилась, так что шеф безопасности вскинул руки.

– Никто мне ни хрена не рассказывает! – бросил он. – Ну-ну, и вот мы все здесь. Как, на хрен, приятно! Ну что, произноси свою речь.

– Как у тебя дела, Карст? – негромко спросил Холстен, изумив всех, включая Лейн.

– Ты серьезно? – Брови безопасника взлетели к его шевелюре. – Ты реально решил завести светскую беседу?

– Я хочу понять, как это вообще может работать, это… то, что сейчас происходит, по словам Лейн. – Еще по пути сюда Холстен решил, что не станет тупо поддакивать инженеру. – То есть… как давно все началось? Все выглядит как… безумие. Гюин создал культ себя? Он возится с этим загрузчиком – сколько? Десятки лет? Сотни? Зачем? Он мог просто рассказать об этом основной команде и все обсудить. – Он поймал смущенное переглядывание остальных. – Или… а, ладно. Так что так, наверное, и было. Надо думать, я недостаточно основной, чтобы меня приглашали.

– Перевода не требовалось, – сказал Карст, пожимая плечами.

– В тот момент было немало споров, – суховато добавила Вайтес. – Однако в результате было решено, что в этом процессе слишком много неизвестных, особенно в плане воздействия на системы «Гильгамеша». Лично я была за эксперименты и проверки.

– И тогда что – Гюин устроил себе раннее пробуждение, вывел из груза запасную команду технарей и начал работу? – предположил Холстен.

– Все уже началось, когда он меня разбудил. И, честно говоря, не стану делать вид, будто понимаю все технические моменты. – Карст снова пожал плечами. – А я ему понадобился, чтобы выслеживать тех, кто сбегал из его культистского концлагеря. Я решил, что могу только позаботиться о своих людях и проследить, чтобы оружие больше ни к кому не попало. Так что, Лейн: теперь тебе нужен огнестрел? Дело в этом?

Лейн покосилась на Холстена, проверяя, не собирается ли он еще куда-то уводить разговор, а потом отрывисто кивнула.

– Мне нужна помощь твоих людей. Я хочу остановить Гюина. Корабль разваливается, и все больше систем безвозвратно заражаются.

– Это ты так говоришь, – ответил Карст. – По словам Гюина, как только он на самом деле совершит… совершит вот это, то все нормализуется: он будет в компьютере – или какая-то его копия – и все снова потечет гладко.

– И такое возможно, – добавила Вайтес. – Не точно, но не исключено. Так что нам надо сравнивать потенциальную опасность того, что Гюин завершит свой проект, с попыткой ему помешать. Решение принять непросто.

Лейн обвела взглядом лица присутствующих.

– И все-таки вы оба здесь – и, готова спорить, Гюин об этом не знает.

– Знания никогда не бывают лишними, – хладнокровно отметила Вайтес.

– А если я скажу тебе, что Гюин утаивает от тебя информацию? – настаивала Лейн. – Как насчет сообщений с лунной колонии, которую мы оставили? Что-то о ней слышала?

Карст покосился на Вайтес.

– Да? И что они говорят?

– Считай, ничего. Все умерли.

Лейн мрачно улыбнулась в наступившем молчании.

– Они умерли еще тогда, когда мы летели к серой планете. Они вызывали корабль. Гюин перехватывал их сообщения. Он кому-то из вас об этом говорил? Мне – точно нет. Я нашла сигналы в архиве, случайно.

– Что с ними случилось? – неохотно спросил Карст.

– Я ввела их сообщения в систему, где вы оба можете их прочесть. Я дам вам ссылку. Но поторопитесь. Незащищенные данные в последнее время быстро искажаются, благодаря огрызкам Гюина.

– Ага, а он винит в этом тебя. А иногда – Керн, – парировал Карст.

– Керн? – вопросил Холстен. – Ту штуку со спутника?

– Она была у нас в системах, – объяснила Вайтес. – Не исключено, что она оставила какой-то призрачный конструкт, чтобы за нами следить. Гюин именно так считает. – Она чуть заметно поморщилась. – Гюин немного зациклился. Считает, что Керн пытается ему помешать. – Она приветливо кивнула Лейн. – Керн – и ты.

Лейн скрестила руки на груди.

– Карты на стол. Не вижу, за каким хреном делать Гюина бессмертным присутствием в нашей компьютерной системе. На самом деле вижу только массу возможных отрицательных последствий, часть из которых будет фатальной для нас, для корабля и для всего человечества. Следовательно: мы его останавливаем. Кто за? Холстен на моей стороне.

– О черт. Если он на твоей стороне, то зачем тебе остальные? – издевательски протянул Карст.

– Он – основная команда.

Лицо Карста ясно отражало его отношение к этому факту.

«И этим для меня все ограничивается? Я здесь только для того, чтобы добавить свой микроскопический вес – без моего согласия! – к аргументам Лейн?» – мрачно подумал Холстен.

– Признаюсь, что мне любопытен результат эксперимента капитана, – заявила Вайтес. – Возможность электронного сохранения человеческого разума определенно была бы полезна.

– Планируешь стать Невестой Гюина? – поинтересовался Карст, заработав возмущенный взгляд.

– Карст? – поторопила его с ответом Лейн.

Шеф безопасников вскинул руки.

– Никто мне ничего не говорит толком. Все просто хотят, чтобы я что-то сделал, но никто со мной до конца не откровенен. А я? Я за своих. Сейчас у Гюина толпа психов, которых с колыбели растили на том, что он гребаный мессия. У тебя горстка прилично слепленных и подготовленных парней и девчонок, но вы – не обученные солдаты. Пойдешь против Гюина – проиграешь. А я не гребаный ученый или кто, но моя арифметика не говорит, с чего мне тебе помогать, только чтобы мои ребята пострадали?

– Потому что у тебя есть винтовки, чтобы нейтрализовать численность Гюина.

– Не убедительная причина.

– Потому что я права, и Гюин погубит корабельные системы, пытаясь втиснуть свое траханое «я» в наши компьютеры.

– Ты так считаешь. А он считает иначе, – упрямо ответил Карст. – Слушай, у тебя есть реальный план, реальный, в смысле с шансами на успех, а не просто «пусть Карст все сделает»? Приходи ко мне с планом – и, может, я и выслушаю. А пока… – Он презрительно махнул рукой. – Тебе нечего предложить, Лейн. Ни в смысле шансов, ни в смысле аргументов.

– Тогда просто дай мне достаточно винтовок, – не сдалась Лейн.

Карст шумно вздохнул.

– У меня пока есть одно правило: огнестрел никто не получает. Тебя беспокоит ущерб, который Гюин нанесет этим своим предприятием? Ну, этого я не понимаю. Но ущерб, который будет, если все примутся во всех стрелять – и во всех местах корабля при этом? Ага, вот это я понимаю. Мятеж был уже достаточно страшным. Как я и сказал: обращайся, когда у тебя будет что-то еще.

– Тогда дай мне деструкторы.

Главный безопасник покачал головой.

– Слушай, мне очень жаль, но все-таки я считаю, что это не даст тебе достаточного преимущества, чтобы победить, а тогда Гюину не придется особо гадать, откуда все твои мертвецы получили свои игрушки. Дай мне нормальный план. Покажи, что у тебя реально может что-то получиться.

– То есть ты мне поможешь, если я докажу, что мне это на самом деле не нужно?

Он пожал плечами:

– У нас все, да? Дай мне знать, когда у тебя появится план, Лейн.

Он повернулся и зашагал прочь, поскрипывая пластинами доспеха.

* * *

После ухода Карста и Вайтес Лейн впала в ледяную ярость. Она то сжимала, то разжимала кулаки.

– Пара слепых идиотов! – выплюнула она. – Знают, что я права, но это же Гюин: они привыкли делать, что им говорит этот психованный сукин сын!

Она обожгла Холстена взглядом, словно требуя, чтобы он ей не перечил. По правде говоря, Холстену довольно понравилась позиция Карста, но Лейн определенно не желала это от него услышать.

– И что ты будешь делать? – спросил он.

– О, мы будем действовать! – пообещала Лейн. – Пусть Карст держит свое драгоценное оружие под замком. Мы уже запустили одну мастерскую, и я уже организовала производство оружия. Ничего особенного, но лучше, чем ножи и дубинки.

– А Гюин?

– Если он хоть немного соображает, то занимается этим же, но я-то лучше. Я же все-таки технарь.

– Лейн, а ты точно хочешь воевать?

Она замерла. Лицо, которое она обратила к Холстену, принадлежало иным временам: лицо мученицы, легендарной королевы-воительницы.

– Холстен, дело не в том, что мне не нравится Гюин. И не в том, что я хочу занять его место или считаю его плохим человеком. Я сужу как профессионал – и считаю, что если он все-таки станет загружать свой разум, он перегрузит систему «Гильгамеша», вызвав фатальный конфликт нашей техники и тех имперских устройств, которые мы установили. А когда это произойдет, все погибнут. И я имею в виду именно это – все. Мне плевать на то, что Вайтес желает вести записи для каких-то несуществующих последующих поколений, а Карст не желает поднять свою гребаную задницу. Все зависит от нас – от меня и моей команды. Тебе повезло. Ты проснулся недавно, а потом еще посидел в коробке. Кое-кто из нас уже давно рвет жилы, пытаясь это остановить. И теперь я практически объявлена вне закона на моем собственном корабле, веду открытое противостояние со своим собственным капитаном, чьи психованные фанатичные последователи убьют меня, как только увидят. И мне предстоит вести моих техников на гребаную битву и реально убивать людей, потому что, если этого не сделать, Гюин убьет всех. Так ты со мной?

– Ты же знаешь, что да.

Холстену собственный голос показался глухим и дрожащим, но, похоже, Лейн его слова удовлетворили.

* * *

На них напали в момент перехода на территорию, которую Лейн, похоже, считала своей. Помещения «Гильгамеша» навязывали странную тактику: сеть небольших помещений и коридоров лежала внутри бублика отделения для команды, изогнутая и перекрученная, словно запоздало обустраивалась после установки необходимой техники. Они как раз добрались до массивной защитной двери, и шедшая впереди Лейн явно ожидала ее автоматического открытия. Когда створка, содрогаясь, отъехала на палец и замерла, у техников никаких подозрений явно не возникло. Холстену показалось, что при нынешнем режиме мелкие неполадки случались постоянно.

Вооружившись ящичком с инструментами, один из них снял кожух замка, и Холстен успел услышать: «Шеф, его испортили», а в следующее мгновение люку них над головами распахнулся и три оборванца спрыгнули на них с оглушительным воем.

Они были вооружены длинными ножами (явно не из арсенала: значит, сторонники Гюина вынуждены импровизировать) и находились в настоящем боевом раже. Холстен увидел, как один из техников Лейн пошатнулся, разбрызгивая кровь из длинной раны на животе, а остальные тут же ввязались в рукопашную.

Лейн тут же вытащила пистолет, однако не нашла цели – что моментально было исправлено появлением еще полудюжины стремительно примчавшихся со стороны их прихода фанатиков. Пистолет гавкнул трижды – оглушительно громко в этом тесном пространстве. Одна из фигур в бесформенном одеянии отпрянула назад, и ее боевой клич перешел в визг.

Холстен просто присел, закрывая голову руками, и в его поле зрения осталось только мельтешение коленей и стоп. До последнего оставаясь историком, он подумал: «Наверное, вот так было на Земле в самом конце, когда все уже было потеряно. Мы покинули Землю как раз для того, чтобы избежать этого. А оно все это время шло за нами следом». А потом кто-то пнул его в подбородок – возможно, совершенно непреднамеренно – и он рухнул ничком, а по нему начали топтаться сражающиеся. Он увидел, как у Лейн из руки выбили пистолет.

Кто-то тяжело рухнул ему на ноги, и он почувствовал, как у него выворачивается колено – неотвязная боль среди этого хаоса. Он попытался высвободиться и обнаружил, что яростно лягает умирающий груз в виде одного из безумных монахов Гюина. Его разум, на время отказавшись от иллюзии контроля, был занят мыслью о том, обещал ли капитан своим подручным какую-то посмертную награду – и может ли эта награда служить утешением при взрезанном брюхе.

Внезапно он освободился и пополз к стене, чтобы встать на ноги. Его вывернутое колено решительно не желало выдерживать вес тела, но его до макушки накрыл выброс адреналина, так что он с этим нежеланием справился. Ему удалось отойти от схватки аж на два шага, а потом его схватили. Неожиданно на него накинулись двое самых рослых громил Гюина, и в руке у одного из них блеснул нож. Холстен был уверен, что сейчас умрет: его воображение опережало события в попытке подготовить к неизбежному удару, в мучительных подробностях убеждая его в том, что лезвие уже в него вошло. Он пережил тошнотворный толчок удара, холодный визг ножа, теплую волну крови – и те части его тела, которые так долго держала в заточении кожа, наконец-то получили свободу.

Он пережил все это у себя в голове, и только потом вдруг понял, что его вовсе не ударили ножом. Вместо этого та пара поволокла его прочь от места схватки, не обращая внимания на то, как он шатается и хромает. С ужасом он понял, что это была не просто случайная схватка двух банд, Гюин против Лейн.

Верховный жрец «Гильгамеша» возвращал себе свое имущество.

### 5.4 Право на жизнь

Фабиана приводят к Порции после того, как его сопровождающие доставили его в дом сообщества. Ее реакция при виде него – это смесь облегчения и досады. Он пропадал почти сутки. Теперь его заводят в помещение с идущими под углом стенами, расположенное глубоко в царстве группы, где под потолком висит раздраженная Порция.

Он не в первый раз сбегает от своих охранников и где-то бродит, но на этот раз его отыскали на самых нижних уровнях Большого Гнезда, ближайших к земле – в месте пребывания голодных самок, которые либо не принадлежат ни к какой группе, либо оставили ее, в обиталище множества деловитых обслуживающих колоний, чьи насекомые очищают город от отбросов, в жилище бесчисленных, безнадежных, никому не нужных самцов.

Для подобных Фабиану поход туда – это легкая возможность погибнуть.

Порция в ярости, но в ее дерганом языке тела Фабиан ощущает и искренний страх за его благополучие. «Тебя могли убить!»

Сам Фабиан очень спокоен.

«Да, могли».

«Зачем тебе понадобилось делать такое?» – вопрошает она.

«Ты когда-нибудь там бывала?»

Он припадает к полу у входа в комнату, устремив на нее свои круглые глаза, – и когда не говорит, сохраняет каменную неподвижность. Со своего высокого положения она может моментально спрыгнуть на него и расплющить, так что между ними возникает необычная напряженность: охотница и добыча, самка и самец.

«Земля там – сплошная мешанина из обрывков шелка, – говорит он ей, – из кое-как сплетенных хижин, где каждую ночь спят десятки самцов. Они живут, словно звери, одним днем. Они охотятся на муравьев – и на них самих тоже идет охота. Земля усеяна высосанными шкурками там, где ими питались самки».

Слова Порции со стуком идут к нему через стены комнаты.

«Тем больше оснований радоваться тому, что имеешь, и не рисковать собой».

Ее педипальпы сигналят сильнейшую ярость.

«Меня могли убить, – откликается он, идеально отзеркаливая ее позу и интонации. – Я мог бы всю жизнь провести там и умереть без памяти и достижений. Что отделяет меня от них?»

«Ты ценен, – заявляет Порция. – Ты – самец с исключительными способностями и достоин восхвалений, заботы и процветания. Разве тебе когда-нибудь в чем-то отказывали?»

«Только в одном. – Он делает несколько осторожных шагов вперед, словно проверяя нити паутины, которая видна ему одному. Его педипальпы лениво шевелятся. Его движения – это почти танец, нечто вроде ухаживания, но приправленное горечью. Беззвучный язык их народа полон тонких оттенков. – Они такие же, как мы, и ты это знаешь. Ты не можешь знать, чего они способны были бы достичь, если бы им позволили жить и процветать».

Она даже не сразу понимает, что он имеет в виду, но видит, что его мысли все еще сосредоточены на тех пластах обреченных самцов, чья жизнь не даст им подняться выше корней деревьев.

«Они не имеют никакой ценности».

«Но тебе неоткуда это знать. Там может ежедневно умирать десяток гениев, которые просто не имели возможности продемонстрировать свои способности. Они мыслят точно также, как мы. Они строят планы, надеются и боятся. Просто посмотри на них – и между вами натянется связующая нить. Они – мои братья. И в не меньшей мере – твои».

Порция категорически с этим не согласна.

«Если бы они чего-то стоили, то смогли бы подняться наверх благодаря собственным достоинствам».

«Не смогли бы, раз нет структуры, по которой можно подниматься. Не смогли бы, раз все существующие структуры рассчитаны на то, чтобы лишить их всех прав. Порция, меня могли убить. Ты сама это сказала. Меня могла схватить какая-нибудь оголодавшая самка, и в этом не увидели бы ничего дурного – не считая твоего возможного гнева».

Он подступил ближе, и она ощущает, как в ней просыпается хищник, словно он – какое-то слепое насекомое, случайно подобравшееся слишком близко, нарываясь на удар.

Задние ноги Порции поджимаются, создавая мышечное напряжение для прыжка, который она пытается отменить.

«И тем не менее ты не радуешься тому, что я достаточно хорошо к тебе отношусь, чтобы сохранить тебе жизнь».

Он досадливо дергает педипальпами.

«Ты же знаешь, сколько самцов работают по всему Большому Гнезду. Ты знаешь, что мы выполняем тысячи мелких задач – и даже несколько очень важных. Если бы все вдруг покинули город или если бы какой-то мор унес всех ваших самцов, гнездо перестало бы функционировать. И тем не менее каждый из нас имеет только то, что ему дают, и даже это может моментально быть отнято. Каждый из нас живет в постоянном страхе того, что наша полезность придет к концу и нас заменит какой-нибудь более изящный танцор, какой-то новый фаворит или что мы понравимся слишком сильно и совокупимся, а потом не успеем сбежать от спазмов вашей страсти».

«Так устроена жизнь».

Сначала спор с Бьянкой и теперь эта полемика… Порция просто не может этого выдержать. У нее такое чувство, что ее любимое Большое Гнездо атакуют со всех сторон – и причем в основном те, кому следовало быть ее союзниками.

«Жизнь устроена так, как мы ее устраиваем. – Его поза резко изменяется, и он отступает в сторону и дальше от нее, ослабляя туго натянутую хищническую связь, которая нарастала между ними. – Ты недавно спрашивала про мое открытие. Мой великий проект».

Принимая его игру, Порция спускается со своего насеста, нога за ногу, но по-прежнему держась далеко от него.

«Да?» – вопрошает она своими педипальпами.

«Я создал новую форму химической архитектуры».

Его манера коренным образом изменилась по сравнению с недавней страстностью. Теперь он кажется равнодушным, чисто интеллектуальным.

«Для чего?»

Она подползает ближе, и он снова отступает – не убегая от нее, но следуя по все той же созданной им невидимой паутине.

«Для чего угодно. Ни для чего. Сама по себе моя новая архитектура не несет инструкций, приказов. Она не задает муравьям заданий или поведения».

«Тогда какой от нее прок?»

Он останавливается и снова смотрит на нее, приманив так близко.

«Она способна делать что угодно. Вторичную архитектуру можно распределить по колонии для работы с первичной. И еще одну, и еще. Колонии можно давать новое задание мгновенно, и ее члены будут изменяться со скоростью запаха, проходящего от муравья к муравью. Различные касты могут получать разные инструкции, позволяя колонии выполнять разнообразные задачи одновременно. Когда моя архитектура будет установлена, все колонии станет можно перестраивать для любого нового задания так часто, как понадобится. Эффективность механических работ повысится в десять раз. Наша способность вести расчеты увеличится как минимум в сто раз, а может, и в тысячу, в зависимости от экономности вторичной архитектуры».

Потрясенная Порция застывает неподвижно. Она достаточно хорошо знает, как работают органические технологии ее народа, чтобы понять масштаб его предложения. Если это осуществимо, тогда Фабиану удастся преодолеть главный ограничивающий фактор, который сейчас имеется в Храме и мешает осуществить план Посланника. С развития ее вида будет снят тормоз.

«Ты обладаешь этим Пониманием уже сейчас?»

«Да. Первичная архитектура на самом деле удивительно проста. Создание сложного из простого – это основа идеи. Это как плетение паутины. У меня также есть система конструирования любой вторичной архитектуры, пригодной для любого необходимого задания. Это как язык, лаконичный математический язык. – Он делает несколько шажков вперед, словно дразня ее. – Тебе понравится. Он также прекрасен, как первое Послание».

«Ты должен немедленно передать мне это Понимание!»

Секунду Порция испытывает сильнейшее желание совокупиться с ним, вобрать в себя его генетический материал вместе с новым Пониманием, немедленно создать новое поколение, которое будет править миром. Но, возможно, лучше пусть он дистиллирует свое новое знание, чтобы ей можно было его выпить и понять самой, а не передавать потомству… хотя такая мысль ее путает. Как будет выглядеть мир, когда Фабиан вручит ей секрет, открывающий будущее?

Он ничего не говорит. Шаркающие лапы и дрожащие педипальпы заставляют предположить странную робость.

«Фабиан, ты должен передать это Понимание, – повторяет она. – Не представляю себе, как ты решился рисковать собой, когда обладаешь таким знанием».

Он подошел совсем близко – встал почти между ее передними лапами. Он почти вдвое меньше нее: слабее, медлительнее, уязвимее – и в то же время он настолько ценен!

«Настолько не похож на остальных моих собратьев? – Он словно читает ее мысли. – Но это не так, или, по крайней мере, ты не знаешь, так ли это. Сколько Пониманий угасает ежедневно?»

«Ни одно из них не равно твоему», – моментально отвечает она.

«Ты этого не можешь знать. В этом-то и проблема невежества. Ты не можешь точно оценить масштабы того, в чем ты невежественна. Я этого не сделаю».

Она отшатывается.

«Объяснись!»

«Оно умрет вместе со мной. Я не стану дистиллировать это Понимание. Я предприму шаги к тому, чтобы его нельзя было забрать насильно».

Конечно: уже созданы химические контрмеры на такой случай.

«Почему ты так поступаешь?»

Фабиан смотрит ей прямо в глаза.

«Или».

«Или что?» – торопит его она.

«Ты – верховная жрица Большого Гнезда. Думаю, ни одна самка не превосходит тебя по влиятельности», – отмечает Фабиан, продолжая пристально за ней наблюдать.

«Ты хочешь спариться?..» – неуверенно начинает Порция. Она все еще не может понять, чего он, балованный самец, может хотеть, чего не получил бы, просто попросив.

«Нет. Я хочу, чтобы ты пошла к членам своего дома и в Храм, и к другим матриархам Большого Гнезда и сказала им, что у вас будет новый закон. Скажи им, что убийство самца должно стать для них таким же отвратительным, как и убийство самки. Скажи им, что мои братья достойны того, чтобы жить».

Она замирает на месте. Да, в прошлом бывали безумные философы, выдвигавшие такую идею в качестве разминки для ума, – и существуют города, где после мора самцы взяли на себя многие задачи и так от них и не были отстранены. Но это не в Большом Гнезде, а обычаи Большого Гнезда – истинные, это избранный путь Посланника.

В ней борются биология и обычаи. В ее разуме есть уголок, где таится нановирус, и он говорит ей, что все представители ее вида – родня, что они подобны ей так, как никакие иные существа, но в то же время груз общественного уклада заглушает этот голос. У самцов есть свое место: она это знает.

«Не глупи. Нельзя приравнивать невежественного ползуна-самца к таким, как ты. Конечно, тебя оберегают и ценят за твои способности. Вполне естественно вознаграждать достойных. Однако большая часть самцов ниже нас, они – избыточны. Какой от них прок? Для чего они нужны? Ты – исключительный самец. Нечто женское попало в твою яйцеклетку, сделав тебя таким. Однако ты не можешь рассчитывать на то, что мои сестры станут слепо распространять подобное отношение на всех самцов города только из-за тебя. Что мы станем с ними делать?»

«Дайте им работу. Найдите их сильные стороны. Обучите их. Используйте их».

Похоже, Фабиан этот вопрос уже обдумывал.

«Использовать их как кого? Какая от них может быть польза?»

«Вы этого не узнаете, если не попробуете».

Она раздраженно встает на дыбы, заставляя его испуганно пятиться. Она не стала бы наносить ему удар, но решила попробовать использовать его внезапный испуг как аргумент в этом споре. Остановившись напротив нее у дальней стены, он кажется еще более решительным.

«Ты просишь о том, что противоречит естеству», – заявляет она ему строго, взяв себя в руки.

«Все, что мы делаем, противоречит естеству. Если бы мы ценили естественное, то по-прежнему охотились бы на плевунов в диком лесу – или стали бы жертвой в челюстях муравьев, а не покорили бы этот мир. Мы превратили неестественное в достоинство».

Она понимает, что не сможет отвечать спокойно, и выбегает из помещения, чуть не сбивая Фабиана с ног.

«Ты изменишь свое решение, – говорит она ему, задержавшись в дверях, чтобы отбить ритм своего гнева. – Ты откажешься от этой глупой мечты».

Фабиан провожает ее взглядом, и глаза его мятежно горят.

* * *

Ему нельзя просто уйти из дома. Искренне заботясь о его безопасности, Порция распорядилась, чтобы Фабиана никуда не отпускали. Она не считает это тюремным заключением: просто самцу не подобает бродить на свободе. Ценные самцы, заручившиеся покровительством влиятельных самок, должны состоять при них – или невидимыми трудиться на благо вышестоящих. Других самцов предпочитают не видеть и не вспоминать о них.

Фабиан мечется по своей лаборатории, понимая, что ему необходимо найти выход – но страшась сделать этот безвозвратный шаг. Если он уйдет сейчас, после этой конфронтации с Порцией, он оставит позади все, что ему знакомо. Любознательность встроена в геном пауков, но у самцов она не поощряется. Фабиан борется с вековым давлением социальной среды.

Наконец он справляется с робостью и отправляет химический сигнал. Вскоре этот запах улавливает группа муравьев из колоний по обслуживанию города, которые проходят поблизости в своих нескончаемых трудах. Фабиан уже перепрограммировал всю их колонию, установив свою главную архитектуру. Никто этого не заметил, потому что вторичные структуры, направляющие деятельность колонии, функционально идентичны тем, которые привили муравьям много поколений тому назад (хотя и немного более изящно построены). Однако теперь выделенные Фабианом феромоны внушают этим муравьям новое поведение, приводя к тканой стене его помещения, где они прорезают аккуратное выходное отверстие, сквозь которое он может удалиться. Когда их работа закончена, он снова возвращает их к исходной программе, и они идут по своим делам, не сохранив ни единого следа диверсии. В эти последние месяцы Фабиан усердно проверял свое открытие, сделав объектом эксперимента все Большое Гнездо.

Он слушал новости, которые постоянно ходят по дому. Он знает, кто огорчает Порцию, кто недавно пытался изменить мировой порядок (помимо его самого). Он самец – он будет уязвим с того момента, как выйдет из дома. Он знает, куда ему нужно попасть, но боится отправляться в этот путь один. Ему нужен опекун. Ему нужна самка – как бы он ни сожалел об этом.

Идеальная самка для Фабиана должна иметь три особенности: она должна быть интеллектуально полезна, будучи значимой единицей сама по себе, она должна быть в таком трудном положении, чтобы с ней смог договариваться даже самец, и она не должна хотеть с ним спариться или еще как-либо ему повредить. В отношении этого последнего фактора ему придется рискнуть. Два первых критерия уже указали ему на потенциальную спутницу. Он знает, из-за кого Порция больше всего волновалась.

Фабиан намерен навестить Бьянку.

Он останавливается на полпути вниз от дома и оборачивается на его сложный комплекс висячих комнат и шатров. Секунду он колеблется: не следует ли положиться на защиту его стен и отказаться от своих амбиций? И что подумает Порция, обнаружив его исчезновение? Она воплощает в себе все то, что он намерен свергнуть, – и тем не менее она ему симпатична и внушает уважение к себе… и всегда о нем заботилась. Все, чего он достиг, стало возможно только благодаря тому, что ему дала Порция.

Но нет: именно от таких даров он и должен отказаться. Жизнь, которая целиком зависит от прихоти другого, – это вообще не жизнь. Его всегда удивляло то, как много самцов смотрят на это иначе, наслаждаются своим роскошным рабством.

Предыдущие вылазки позволили ему заложить фундамент, а если он куда-то не попадал сам, то отправлял туда своих заместителей. Его новая химическая архитектура позволила ему использовать муравьев в качестве посыльных, так что одни колонии перепрограммировали другие. Никто не подозревает, насколько далеко все зашло.

Он совратил тюремную колонию сравнительно недавно, проложив дорогу для своего бунта. И вот теперь, когда он туда приходит, муравьи у входа в туннель выступают вперед, шевеля усиками и угрожающе раздвигая мандибулы. Он выделяет яркий простой запах, который служит черным ходом в их социальную структуру, – и они моментально оказываются в его власти. Быстро изменяя обонятельные подсказки, он перекраивает их поведение очень четко и определенно. Охранники туннеля поворачиваются и уходят к себе в муравейник, передавая своим товарищам его измененную архитектуру по цепочке. Фабиан следует за ними, словно они – его почетный эскорт.

Он не сразу находит камеру Бьянки: тут находятся и другие заключенные. В Большом Гнезде сроки ареста не бывают длительными: самцов казнят, а самок изгоняют – но, по мере ужесточения догматичной власти Храма, число тех, кто оказывается зажатым в его кулаке, только растет. Не имея возможности поручить муравьям поиск определенной личности, Фабиан остро ощущает уходящее время: его уже должны были хватиться, но никто не смог бы догадаться, каким станет его конечная цель.

Одновременно он уже начинает думать о том, что ему следовало каким-то образом добыть образец тканей Бьянки, с помощью которого можно было бы запрограммировать муравья на поиски источника. Фабиан часто думает сразу о нескольких вещах – просто чтобы экономить время.

А потом он вваливается в камеру Бьянки. Она взвивается на дыбы, испугавшись и разозлившись, и ему кажется, что она готова убить его, даже не выслушав.

«Я здесь с предложением», – поспешно отстукивает он.

«Тебя прислала Порция?»

Бьянка полна подозрений.

«Наши с Порцией пути разошлись».

«Я тебя знаю. Ты ее креатура, один из ее самцов».

Фабиан собирается с духом. Ему необходимо это произнести, чтобы это стало реальностью.

«Я не ее. Я свой собственный».

Бьянка внимательно за ним наблюдает, словно за дичью, которая ведет себя неожиданным образом.

«Да неужели?»

«Я намереваюсь сегодня ночью уйти из Большого Гнезда, – говорит он ей. – Я отправлюсь в Семь Деревьев».

«Почему?»

Однако ей интересно – и она чуть приближается.

В этом тесном пространстве его тревожат ее клыки. Он не знает Бьянку так, как знает Порцию: он не может с такой же точностью оценить границы ее личного пространства и ее терпение.

«Потому что Семь Деревьев восстановили самцы. Потому что там вынуждены признать ценность самцов».

Быстрые движения ее педипальп циничны.

«Семь Деревьев – нищий город. Местные самцы отдали бы все это уважительное отношение, чтобы оказаться под опекой сильного дома Большого Гнезда – такой, какая была у тебя. Жизнь там тяжелая, как я слышала».

«Да, ты слышала, – подхватывает он. – И все-таки я готов произвести обратный обмен. Я бы хотел иметь свой собственный дом, сколь угодно бедный. Я бы отдал все, чем владеет Порция, в обмен на собственную территорию».

Она машет в знак отвращения.

«Как я рада, что ты пришел, только чтобы мне об этом рассказать. Желаю тебе быстро добраться».

«Может, ты составишь мне компанию?»

«Тогда тебе придется дождаться, чтобы Порция меня изгнала, и надеяться, что наложенное на меня клеймо не вызовет у муравьев Семи Деревьев такую же враждебность, как в нашем собственном доме», – горько отстукивает Бьянка.

«Ты уже вела переговоры с Семью Деревьями».

Фабиан решил, что ему надо говорить прямо.

Секунду Бьянка не двигается, а потом коротким взмахом приглашает его продолжить.

«Я ходил в твои покои после того, как тебя обличили в ереси и посадили в тюрьму. Я прочел часть узелковых книг, в которых ты вела свои записи. Они совпадают с теми воззрениями и идеями, которые, по донесениям агентов Порции, царят в Семи Деревьях. Я видел у тебя в мастерской массу деталей и элементов. Мне показалось, что из них можно сконструировать немало полезного, а не только телескопы, которыми ты славишься. Возможно, радио?»

Бьянка устремляет на него ледяной взгляд. Ее слова формируются напряженно.

«Ты – опасное маленькое чудовище».

«Я просто самец, которому позволили использовать его мозги. Так ты пойдешь со мной?»

«Ты владеешь какими-то приемами, чтобы приходить и уходить, если ты здесь не по приказу Порции», – догадывается Бьянка.

«Да, у меня есть кое-какие приемчики. И среди моих приемчиков есть такие, которым в Семи Деревьях обрадуются… если мы туда попадем».

«Семь Деревьев, – размышляет Бьянка. – Семь Деревьев станут первым городом, который ощутит укус Большого Гнезда. Даже сидя здесь, я смогла узнать, что планирует Порция. Ты будешь радоваться своему дому очень недолго».

«Тогда я отправлюсь куда-то еще. Куда угодно, лишь бы уйти отсюда».

Фабиан коротко отплясывает свое нетерпение, чувствуя, что в конце концов кто-то придет его искать – или просто заглянет к Бьянке. Возможно даже, это окажется Порция. Что она подумает, застав здесь двух заговорщиков?

«Ну пошли, – соглашается Бьянка. – Большое Гнездо потеряло для меня всю привлекательность, когда сократилось до размеров этой камеры. Покажи мне свой приемчик».

Он показывает ей нечто большее: вместо того чтобы выходить наверх, в Большое Гнездо, он перепрограммирует двадцать охранников в шахтеров. Личные тюремщики Бьянки выкапывают ей туннель для побега, и к утру они вдвоем уже проходят немалую часть пути до Семи Деревьев.

### 5.5 Самый старый человек во Вселенной

Холстен думал, что снова попадет в клетку, но, похоже, в Психограде что-то изменилось. Странный город из самодельных загородок и шатров, который он прежде видел мельком, теперь окружал его со всех сторон. Это его озадачивало. На «Гильгамеше» погоды не существовало, а любые крайние показатели температуры, скорее всего, были бы фатальными. И тем не менее здесь люди повсюду ставили укрытия от несуществующих стихий – перекидывали веревки и вешали занавески и срывали стенные панели, чтобы отгородить личную территорию, которой едва хватало, чтобы улечься. Казалось, будто, проведя так много столетий в холодных гробах, человечество не желало освобождаться из своего заточения.

Раньше он хорошо разглядел только тех фанатиков, которые отвечали за его тюремное заключение. Теперь его поместили под охраной в помещении, которое он распознал как комплекс связи. Как давно – и на его памяти как недавно… – он сидел там, пытаясь установить контакт со Сторожевым обиталищем Брин! Сейчас пульты были убраны (или вырваны с корнем), а сами стены скрылись под слоями человеческого налета. Они таращились на него, эти длинноволосые грязные наследники ковчега. Они говорили друг с другом. Они воняли. Он готов был их презирать и ненавидеть, получая в ответ то же презрение, видя этих вырождающихся дикарей, запертых в недрах корабля, который они медленно разрушают. Вот только у него не получилось. Он поменял свое отношение из-за детей. Он почти забыл про детей.

Казалось, все взрослые здесь обладают неким странным качеством – все эти люди, которых кормили таким узким набором лжи, что их лица приобрели выражение безнадежного спокойствия, словно признаться в том отчаянии и лишениях, которые столь явно их угнетали, означало бы лишиться Божьего благоволения. Но вот дети… дети оставались детьми. Они дрались, гонялись друг за другом, кричали – вели себя именно так, как все дети на его памяти, даже на отравленной Земле, где их поколение ожидала только медленная смерть.

Сидя там, он наблюдал, как они осторожно выглядывают, убегают при виде него, а потом крадутся обратно. Он видел, как они создают свои маленькие мирки – голодные, слабые и человечные до такой степени, какую Холстен уже не наблюдал ни у их родителей, ни у себя самого.

От Земли сюда был длинный путь, но не такой длинный, какой он сам проделал от состояния наивной невинности. Груз знаний пылал у него в голове, словно нестерпимый уголь: уверенность в гибели Земли, замерзших колониях, звездной империи, съежившейся до одного сумасшедшего мозга на холодном спутнике… и ковчеге, захваченном обезьянами.

Холстену почудилось, что он теряет привязку, лишился всех эмоциональных якорей. Он оказался в такой точке, откуда мог смотреть вперед – в будущее – и не видеть ничего привлекательного, никакого мыслимого выхода, который бы внушал хоть какую-то надежду. У него возникло чувство, что все продуктивное время подошло к концу.

Когда пришли слезы, когда у него затряслись плечи и он не смог остановиться, ему показалось, будто им завладели две тысячи лет горя, которые выкручивают его, выжимают его измученное тело, не оставляя ничего.

Когда за ним в конце концов явились двое рослых мужчин, один из них дотронулся до его плеча почти бережно, привлекая его внимание. Такое же благоговение он замечал, когда был их посаженным в клетку зверьком, и его эмоциональный взрыв, казалось, только углубил это отношение, словно его слезы и горе были гораздо ценнее их собственных.

«Мне следовало бы произнести речь, – горько подумал он. – Надо было встать и призвать их: «Сбросьте свои цепи! Вам не обязательно жить вот так!» Вот только что я об этом знаю?» Их тут вообще не должно было быть, этих трех поколений корабельных крыс, занявших все свободное пространство на корабле, дышащих всем воздухом, съедающих всю пищу. У него не было для них земли обетованной, даже той зеленой планеты. «Там полно пауков и чудовищ, да и корабль вряд ли выдержит дорогу туда. По крайней мере, Лейн говорит, что не выдержит».

Он не знал, задумывался ли Гюин о том, что будет после его вознесения. Когда извращенная, полубезумная копия его сознания окажется в системах «Гильгамеша», станет ли он спокойно наблюдать за страданиями и гибелью своих серых последователей? Обещал ли он, что возьмет их с собой в вечную жизнь? Будет ли ему дело до того, что взрослые, в которых превратятся эти дети, голодают или гибнут из-за отказа системы жизнеобеспечения «Гилли»?

– Отведите меня к нему, – сказал он, и они помогли ему ковылять прочь.

Жители палаточного городка смотрели на него так, словно он собрался вступиться за них перед злобным божеством – возможно, именно таким, который выслушивает мольбы своих верующих после того, как им вырвали сердце.

Ангары для шаттлов были самыми большими доступными помещениями на борту. Его клетка находилась в одном из них – а теперь он оказался в другом. Шаттл снова отсутствовал, но больше половины пространства было загромождено бесчисленными элементами оборудования, представляя собой ублюдочную химеру, слепленную из снятого с «Гилли» и древних останков станции терраформирования. Как минимум половина из того, что Холстен видел, не было ни к чему подключено и не выполняло никакой функции: просто лом, который заменили, но не выбросили. В самом сердце – на ступенчатом возвышении, составленном из неровных кусков металла и пластика, стояло устройство загрузки, ставшее центром паутины из кабелей и трубок, вываливающихся из его саркофага, и фокусом немалой части поддерживающего оборудования.

Но не всего. Часть задействованного оборудования сейчас, похоже, не давала Гюину умереть.

Он сидел на ступеньках перед загрузчиком, словно местоблюститель, ожидающий исчезнувшего короля, или священник перед троном, достойным только небожителя. Однако он сам был и местоблюстителем, и королем, и служителем собственной божественности.

Его вид наглядно доказывал, что оборванцы-культисты, которыми он себя окружил, еще способны работать с техникой «Гилли» – а в особенности с медицинским оборудованием. Поза сидящего Гюина казалась непринужденной, словно он вот-вот встанет и отправится прогуляться. Однако не только устройство загрузки было опутано соединениями с кораблем – это относилось и к Гюину. На нем было широкое одеяние, распахнутое на груди, а под ним – корабельный костюм, похоже, сшитый из нескольких старых комплектов, но ничто не могло скрыть того, что под ребрами у него установлены две толстые ребристые трубки и что одна из стоящих рядом машин дышит за него: ее дряблые резиновые мешки плавно вспухали и опадали. Несколько более тонких трубок выходили у него из-под ключицы, словно плодовые тела какой-то грибковой инфекции, убегая в мешанину медицинских приборов и, предположительно, очищая ему кровь. Все это Холстену помнилось еще из дома, и он знал, что на «Гилли» должно было храниться вот такое оборудование для продления жизни в экстремальной ситуации. Вот только он не рассчитывал увидеть такую экстремальную ситуацию. В конце концов, ведь это он, Холстен, был самым старым из живущих людей, и если уж кому-то и понадобились бы все эти штуки, так именно ему.

В экстремальной ситуации оказался Гюин. Гюин обогнал его в борьбе за этот титул – и весьма сильно. Лейн говорила, что он стар, но Холстен не осознавал, в чем это заключается. Прежде ему ошибочно казалось, что ему известно значение слова «старый». Нет: старым был Гюин.

Кожа у капитана была такого серого оттенка, какого Холстен еще никогда не видел: она обвисла и пошла морщинами на его лице там, где ввалились щеки и глаза. Почти скрывшиеся глаза, казалось, не фокусируются, и Холстен вдруг почувствовал уверенность в том, что где-то установлен аппарат, который и смотрит за Гюина, словно этот человек начал перепоручать свою биологию оптом.

– Капитан.

Как это ни абсурдно, Холстен почувствовал, что в его голос проникает странное благоговение, словно он готов возродиться в качестве члена культа Гюина. Сама древность этого человека выводила его за пределы человеческих интересов и делала предметом интереса классициста.

У Гюина дернулись губы, а голос раздался откуда-то из кучи латаного оборудования.

– Кто это? Это Мейсон?

Голос был не очень-то похож на Гюина. Это вообще был не чей-то голос, а нечто придуманное компьютером, который решил поумничать.

– Капитан, это я, Холстен Мейсон.

Раздавшийся за этим механический звук не обнадеживал: как будто Гюин отреагировал настолько гадко, что механический переводчик это передать не сумел. Холстену вдруг вспомнилось, что капитану он никогда особо не нравился.

– Я вижу, у вас тут загрузчик…

Холстен не договорил. Он понятия не имел, что именно делает загрузчик.

– Твоей заслуги тут нет, – прокаркал Гюин. – Он резко встал: какие-то сервоприводы экзоскелета подняли его обмякшее тело на ноги, оставив вздернутым в нелепой позе – почти на носочках. – Сбежал со своей шлюхой. Мне следовало бы знать, что на тебя полагаться нельзя.

– Все мои перемещения после того, как твои клоуны меня разбудили, осуществлялись исключительно по воле других, – гневно парировал Холстен. – Но, честно: ты что – думал, что я не стану задавать вопросов, после того как все это увижу? У тебя люди… что?., просто живут своей жизнью последние сто лет? Ты превратил себя в какого-то безумного богоимператора и промыл этим несчастным ублюдкам мозги, сделав своими рабами.

– Безумного, да? – На мгновение Холстену показалось, что Гюин готов броситься на него, вырвав по пути все трубки, но старик тут же чуть сдулся. – Ну да: могу понять, что это может показаться безумием. Но другого способа не было. Работы было так много! Мне нельзя было истратить весь научный и технический контингент, сжечь их жизни так же, как я сжег свою.

– Но… – Холстен махнул рукой в сторону неопрятной массы механизмов у Гюина за спиной, – как такое вообще возможно? Ладно: загрузчик – это древняя технология. Он требует ремонта, отладки, проверки. Это я понимаю. Но не целый же век, Гюин! Как ты мог заниматься этим так долго и все равно ничего не достичь?

– Ты об этом? – возмутился Гюин. – Ты решил, что все это время ушло на загрузчик?

– Ну… нет, я… да… – Холстен недоуменно нахмурился. – А на что тогда?

– Я прошелся по всему проклятущему кораблю, Холстен. Движки усовершенствованы, как и защита системы, и щиты корпуса. Я бы сказал, что ты не узнал бы характеристики «Гильгамеша» – если бы думал, что ты раньше имел хоть какое-то представление о том, какими они были.

– Но… – Холстен взмахнул руками, словно пытаясь охватить масштабность услышанного, – почему?

– Потому что мы летим воевать, и мы должны прибыть на место подготовленными.

– Воевать… – Внезапно пришло понимание. – С Керн? Со спутником?

– Да! – отрезал Гюин. Губы у него тряслись, а искусственное звучание этого короткого слова оказалось гораздо величественнее того, на что он был бы способен сам. – Потому что мы уже на все насмотрелись: на ледяные миры и ту серую мерзость, которая осталась у нас позади. А еще есть зеленая планета, планета жизни, планета, которую для нас приготовили наши предки, и когда мы ее увидели, то все подумали одно и то же, подумали: «Это будет наш дом». И это так! Мы вернемся, разобьем спутник и наконец сможем прекратить это путешествие. И тогда то, что ты здесь видишь, то, что оскорбляет тебя своей неестественностью, это снова будет правильно. Нормальная работа возобновится. Человечество сможет наконец продолжиться, после того пробела в две тысячи лет. Разве ради этого не стоит трудиться?

Холстен медленно кивнул.

– Да… да, наверное, стоит.

– А когда это все было сделано – после того, как я заставил специалистов из груза работать до смерти, Мейсон! До смерти от старости! После того, как я взял их потомков и обеспечил им обучение и вырастил их на своем видении – вырастил их на нем! – и затем подготовил нас защищаться от оружия спутника и его атак – почему бы мне было не вернуться к устройству для перезагрузки и не попытаться привести его в рабочее состояние? Думаешь, все это получилось бы без меня? Ты понимаешь, насколько важно иметь единое видение? Это не то, что можно было бы поручить какому-то комитету – это выживание человечества. А я стар, Мейсон. Я никого не нагружал работой так, как себя – и я на грани полного отказа: вся медицина, которая у нас имеется, задействована для того, чтобы поддержать работу моих органов, а дело до сих пор не закончено, не сделано. Мне надо довести его до конца. Я намерен загрузить себя в машину, Мейсон. Только так я смогу быть уверен.

– Ты хочешь стать бессмертным.

Холстен хотел, чтобы это было обвинением, но получилось нечто иное – нечто с нотками уважения.

Послышалось жуткое перханье, и на секунду Холстену показалось, что Гюин уже умирает. Но нет: он смеялся.

– Ты решил, что дело в этом? Мейсон, я умираю. Загрузчику этого не изменить. Тот «я», в котором я живу, умрет. И очень скоро – еще до того, как мы снова увидим зеленую планету. Я даже не могу вернуться в стазис. Мне после камеры не проснуться. Но теперь, когда загрузчик заработал, я смогу сохранить копию самого себя и проследить, чтобы все получилось. Я не какой-то безумный диктатор, Холстен. Я не псих с манией величия. Мне было поручено провести человечество к его новому дому. Важнее этого нет ничего. Ни моя жизнь, ни твоя не важны.

Холстен расстроенно отметил, что стрелка в его собственном моральном компасе крутится вокруг своей оси.

– Лейн считает, что если ты попытаешься это сделать, то испортишь системы «Гилли». Она говорит, что копии твоих подопытных уже устраивают в программах кашу.

– Я – мой собственный подопытный, – рыкнул Гюин. – Все, что есть в системах, – это мои отпечатки. Но ни один из них не получился. Никто из них не был мной, не был в достаточной мере мной. Но тот жалкий вклад, который мне удалось выжать из тебя до того, как ты отправился куролесить, принес свои результаты. Может, в этом есть ирония. Все готово. Я могу завершить загрузку, и не страшно, если я умру. И не важно, когда я умру. А что до Лейн, то Вайтес не думает, что это испортит компьютер. Вайтес хочет, чтобы я это сделал.

Для Холстена эта фраза в перечень успокаивающих не входила.

– Лейн уверена, что это было бы плохо.

– Лейн не знает. Лейн мыслит мелко. Ей не хватает преданности делу. – Гюин нахмурился, и его лицо смялось, словно обрывок бумаги. – Только я могу заглянуть достаточно далеко, чтобы нас спасти, Мейсон. Вот почему выбрали именно меня.

Холстен уставился на него. Телохранители стояли чуть дальше, и ему пришло в голову, что можно было бы просто броситься на этого дряхлого старикашку и начать вырывать из его тела все системы, пока природа не возьмет свое. А еще он понял, что не имеет намерения это делать.

– А если я тебе не нужен, зачем ты приказал меня притащить назад?

Гюин сделал несколько неуверенных, механических шагов – и был остановлен поводком жизнеобеспечения.

– Ты же наш блестящий историк, верно? Ну вот, теперь ты приступаешь ко второй части своей работы, Мейсон. Ты начинаешь писать истории. Когда они станут друг другу рассказывать, как мы начали жить в том зеленом мире, на другой Земле, пусть рассказ будет правильный. Так что запиши все правильно. Расскажи им, что мы сделали, Мейсон. Запиши это. То, что мы здесь делаем, творит будущее, единственное возможное будущее, которое позволит нашему виду выжить.

### 5.6 Война за ресурсы

Города-государства пауков имеют разнообразные горнодобывающие концерны, но сами они не копают. Для этого у них есть насекомые: это одна из тех работ, которые более естественны для муравьиных колоний, что используются пауками для множества различных дел. Веками ресурсов хватало на всех: технологии пауков мало использовали металлы, а гораздо более важные для них органические соединения производятся на основе обычных строительных блоков самой жизни.

С этого все начинается.

Одна из муравьиных колоний Семи Деревьев продвигается глубже по переходам на некотором расстоянии от самого города. Колония раскинулась вокруг них: шахты – это ее дом, а рытье ее детей – всего лишь модифицированная форма прокладки туннелей, с помощью которых они расширяли бы свое жилище. Конечно, немалая часть колонии углубляется в сплошной камень, и муравьи используют современные технологии, чтобы справиться с этим материалом. На челюстях у них закреплены металлические кирки, а кислоты и другие вещества помогают сделать камень податливым. Колония самостоятельно планирует выработки, включая водоотвод и вентиляцию, чтобы обеспечить сотням слепых шахтеров хорошие условия для работы.

Этот конкретный муравей ищет в камне новые медные жилы. Металлическая руда оставляет следы, которые могут обнаружить его чуткие усики, и он терпеливо грызет породу именно там, где эти следы ощущаются сильнее всего, дюйм за дюймом приближаясь к следующей залежи.

На этот раз он неожиданно проникает в другой туннель.

Мгновение он пребывает в озадаченной нерешительности, застыв на пороге и пытаясь переработать новую и неожиданную информацию. Затем обоняние и осязание создают достаточно точную картину того, что его окружает. Сведения ясны: здесь недавно побывали другие муравьи – муравьи из незнакомой колонии. При отсутствии особого программирования незнакомые колонии считаются вражескими. Муравей моментально поднимает тревогу, а потом идет дальше на разведку. Достаточно скоро он встречает шахтеров чужой колонии и, оказавшись в меньшинстве, погибает. Это не имеет значения: его братья идут следом за ним, вызванные сигналом тревоги. В тесноте начинается яростная битва: обе стороны не знают жалости. Ни одна из колоний не получала от своих хозяев-пауков приказа пересечь некую конкретную линию, какой бы зыбкой она ни была, но природа берет свое.

Вторая колония, в буквальном смысле подкопавшаяся под разработки Семи Деревьев, направлена Большим Гнездом на поиски новых источников меди. Вскоре после этого вековые дипломатические отношения начинают рушиться.

С момента установления контакта с Посланником потребности в металлах стали расти экспоненциально: это вызвано стараниями угнаться за сложными чертежами, которые входят в Божественный План. Те города, которые, подобно Большому Гнезду, с жаром рвутся воплощать в жизнь Божественные устройства, вынуждены постоянно двигаться вперед. Добыча не успеет за спросом, если новые шахты не будут открыты… или захвачены.

В результате этого соперничающие стороны все чаще спорят из-за разработок. Где-то караваны с добычей не добираются до своего места назначения. В некоторых случаях целые добывающие колонии истребляются, изгоняются или совращаются. В проигрыше оказываются относительно небольшие города – и все они не слишком ярые сторонники послания. Начинается целая буря переговоров в обстановке неуверенности относительно того, что на самом деле случилось. Открытые конфликты между городами пауков – дело почти неслыханное, так как все города связаны со своими соседями сотнями уз. Борьба за превосходство имеет место, но до сих пор в их истории было так: всегда находилось нечто, над чем можно установить превосходство. Возможно, это связано с нановирусом, который по-прежнему стремится к единству среди всех тех, кто носит эту конкретную каинову печать. А возможно, потомки Portia labiata выработали философию, согласно которой открытый силовой конфликт нежелателен.

Все это вот-вот изменится.

В конце концов, когда истина становится достаточно очевидна всем сторонам, передатчики Большого Гнезда отправляют своим более слабым соседям ультиматум. Их обличают за отход от чистоты послания, заявляя о своем праве предпринять любые шаги для того, чтобы осуществить волю Бога. Утверждается, что передачи Посланника (хотя они неизменно туманные и допускающие различные толкования) поддерживают декларацию Большого Гнезда. Сначала медленно, а потом все быстрее этот открытый раскол из местных противоречий перерастает во всеобщее разделение идеологии. Некоторые правоверные города присоединяются к Большому Гнезду, тогда как другие – далекие другие – формулируют собственные заявления на основе иных интерпретаций распоряжений Посланника. Некоторые города, где уже начали отказываться от послания, обещают поддержку тем городам, которым угрожает Большое Гнездо, но сами эти города не едины в своей реакции. Некоторые заявили о своей независимости и нейтралитете, причем часть из них даже прервала все контакты с окружающим миром. Схожие конфликты вспыхивают между теми городами, которые, возможно, и раньше имели немалые трения, постоянно конкурируя из-за территорий, пищи, жилья…

К спорным местам разработок, многие из которых к этому моменту уже по несколько раз переходили из рук в руки, Большое Гнездо отправляет специальные войска. Вторичное задание, которое все муравьиные колонии выполняют без специального программирования, состоит в борьбе с незнакомыми муравьями, однако добывающая колония не может сравниться с захватнической армией, имеющей в своем распоряжении специальные касты и технологии. За два месяца активных сражений не погибает ни один паук, но их рабы-насекомые умирают тысячами.

Большое Гнездо может распоряжаться гораздо более крупной и хорошо скоординированной армией, нежели его противники, и его армия лучше скомпонована и подготовлена к боевым действиям, но эти первые месяцы все еще не дают убедительного результата. Когда Порция и ее товарки собираются, чтобы обсудить свои достижения, они сталкиваются с неприятным известием.

«Мы рассчитывали, что все уже уладится», – размышляет Порция, слушая, как ее подруги сплетают последующие действия: ряд шагов, которые приведут их… куда? Когда принималось решение относительно мер, которые следовало принять по поводу спорных разработок, цели казались совершенно ясными. Они все знали, что правда на их стороне. Волю Посланника следуют исполнить, и для этого нужны большие количества меди – меди, в которой Семь Деревьев и другие города-отступники особо не нуждаются, но которую хотят продавать Большому Гнезду по разорительно высокой цене. Итак: захват разработок. Это была простая цель, и ее достигли относительно быстро и эффективно, принимая во внимание все обстоятельства.

И все же оказывается, что построение будущего никогда не бывает простым. Каждая нить ведет к еще одной, а остановить прядение непросто. Агенты Порции в Семи Деревьях и других городах уже узнали, что враги Большого Гнезда накапливают и готовят силы, чтобы отбить шахты обратно, – и, возможно, на этом не остановятся. Тем временем правящие группы ее противников уже ведут схожие обсуждения необходимых действий. Во всех советах имеются экстремисты, которые требуют не только реституции. Внезапно призыв к умеренности начинает считаться слабостью.

В окружении Порции есть немало тех, кто говорит о необходимости предпринять больше шагов для того, чтобы защитить Большое Гнездо от его только что созданных врагов и тем самым обеспечить исполнение воли их божественного создателя. Они прибегают к древнейшему приему – созданию пути, по которому можно достичь цели, только в данном случае целью становится перманентная безопасность. С каждым шагом в заданном направлении эта безопасность отодвигается чуть дальше. И с каждым их шагом стоимость продвижения к такой безопасности растет, а меры, необходимые для продвижения вперед, становятся все более чрезвычайными.

«И где это закончится?» – спрашивает себя Порция, однако не решается озвучить свои сомнения. В этом паутинном зале воцаряется мерзкая атмосфера. У Большого Гнезда есть шпионы в других городах – личности и целые группы, которых подкупили или которые разделяют идеологию доминирующего города. Точно так же у других городов есть агенты в Большом Гнезде. Прежде такая взаимосвязанность городов была достоинством, образом жизни. Теперь она стала поводом для подозрительности, порождая напряженность между группами, вызывая разногласия и недоверие.

Никакого решения здесь не принимается, так что она отправляется в храм. Ей очевидна необходимость руководящих указаний.

Она отправляет максимально полный отчет о ситуации и своих опасениях, зная, что, хотя ее обращение к Посланнику будет приватным, ответ Бога получат все, ведущие прием на частоте Большого Гнезда, а в их числе обязательно окажутся некоторые жители Семи Деревьев.

Порция слишком хорошо знает, насколько редко Посланник дает практические советы. Она понимает, что нельзя ожидать, что некто, настолько превосходящий ее саму, будет уделять много внимания жалким проблемкам Своих творений. Бог сосредотачивается на Своих машинах, которые вроде как решат массу проблем, в том числе и безумно дефектную коммуникацию между Посланником и теми, кого Она поставила ниже Себя.

В свете этого Порция не ждет ясного ответа – но, похоже, Посланник понимает ее неожиданно хорошо. Смысл сообщения не вполне ясен, поскольку, несмотря на тщательно вырабатываемый общий язык, Посланника с Ее паствой разделяет разрыв в общих понятиях и темах, который сокращается очень медленно. Тем не менее Порция понимает достаточно.

Посланник знает о наличии разногласий между Ее творениями.

Она знает, что некоторые из них, как и Порция, прилагают немало усилий для того, чтобы выполнять Ее указания.

Она знает, что некоторые другие – такие как Храм Семи Деревьев – этого не делают и растеряли свое почтение к Посланнику и Ее посланию.

Теперь она сообщает Порции, что само будущее ее народа требует, чтобы Ее воля была исполнена точно и быстро. Она говорит, что приближается время великой опасности, которую можно будет предотвратить, только повинуясь Ее воле.

Она говорит словами, которые оказываются достаточно четкими, чтобы Порция не испытывала и тени неуверенности в том, что следует предпринимать какие угодно шаги, чтобы достичь Ее цели – и что более высокой цели не существует.

Порция удаляется из храма, раздираемая противоречивыми чувствами. Чувства пауков не похожи на человеческие, однако она испытывает нечто вроде шока – и некое ликование. Посланник еще никогда не говорила настолько ясно.

Теперь Большое Гнездо вынуждено действовать. И дело не только в том, что их долг перед Богом получил личное подтверждение: шпионы в Семи Деревьях и других вражеских городах также услышали недавние слова Бога, и им не придется долго думать над тем, какой именно вопрос мог получить столь решительный ответ.

* * *

Жизнь в Семи Деревьях оказалась не такой свободной и беззаботной, как надеялся Фабиан.

Бьянка хотя бы вписалась неплохо. Ее контакты с сестринством астрономов обеспечили ей место в уважаемой группе, хотя даже влиятельный дом в Семи Деревьях оставался значительно меньше и беднее дома-середнячка в Большом Гнезде. Она предложила подобрать Фабиану место фаворита и приложила немало усилий, чтобы провести его с собой: возможно, чтобы избавиться от долга благодарности, а возможно, потому что лично убедилась, насколько полезным может оказаться этот опасный умишко. Он отказался.

В следующие месяцы Фабиану жилось нелегко, но у него был план. Он уже начал подниматься по жизненной нити, но на этот раз не в качестве любимца или фаворита: он действует без покровительства и не поступается своими хвалеными правами. Пусть самцы в Семи Деревьях и имеют больше свободы и влияния, чем в Большом Гнезде, их все равно могут убить просто так. У них все равно прав не больше, чем обеспечивает их временная полезность.

В Семи Деревьях тоже имеются трущобы, хотя нижних слоев и меньше, чем в Большом Гнезде (как меньше и всего остального). Однако и здесь есть лишние самцы и самки, которым не повезло в жизни. Каждый может стать жертвой кого-то другого – просто трупом, который потом удалят муравьи-уборщики.

Фабиан несколько раз чуть было не погиб, пока не смог сделать первые шаги, обеспечившие ему крошечную власть в Семи Деревьях. Голодные самки охотились на него, преступные банды самцов гнали его со своих территорий – и он исхудал от голода и неустроенности. Однако в конце концов ему удалось войти в контакт с несколькими самками, которые лишились всего, но все-таки не скатились до безмозглого каннибализма. Ему удалось перехватить их на самом пороге одичания.

Это три изможденные сестры, стареющие отпрыски сообщества, от которого на верхних эшелонах города остались одни воспоминания. Когда Фабиан их нашел, они еще поддерживали дом-шалашик у самого основания одного из деревьев, выросшего здесь после страшной и давней войны, во время которой муравьи сожгли прежние деревья. Они выслушали его речи, по очереди исчезая из вида, якобы для того, чтобы отдать самцам дома распоряжения относительно скудного угощения. Он знал, что самцов здесь нет, а предложить они смогут лишь крохи: крошечных насекомых и старую полувысохшую мышь, которая служила им пищей уже много дней.

«Я верну вам удачу, – пообещал он, – но вы должны будете делать то, что я скажу».

Они были ему нужны. Это было горько признавать, но любую социальную группу должны возглавлять самки. «Пока».

«Что надо делать?» – спросили они.

Любая капля надежды была им нектаром, даже если ее предлагал этот потрепанный чужак-самец.

«Просто будьте собой, – успокоил он их. – Остальное сделаю я».

Закрепившись за ними, он уже увереннее отправился на вербовку.

На нижнем уровне Семи Деревьев скудное существование вели сотни никому не нужных самцов. У них не было подготовки, образования или полезного опыта, но все они получили в наследство те или иные Понимания. Теперь Фабиан находил их, проводил с ними собеседования и принимал тех, чьи способности можно было использовать.

Выступая просто в качестве слуги одной из старух, на которых он якобы работает, он начал брать поручения от более влиятельных домов, используя химическую архитектуру муравьиных колоний. Благодаря его уникальной системе слухи о его достижениях распространились очень быстро. Дому трех старых самок стали причитаться услуги и товары. Очень скоро они уже ткали себе новый дом на более высоком уровне дерева, стремясь к тем головокружительным высотам, какие когда-то знали.

Когда они попытались все это у Фабиана отнять (а он это предвидел), он просто перестал работать. К этому моменту другие самцы уже оценили его стремления и потому тоже сложили лапы. Было достигнуто новое соглашение. Самки могли свободно наслаждаться статусом, который приносила им деятельность Фабиана, но он оставался тем, кто задает дому направление, и, что самое важное, его особи были неприкосновенны. К самцам его дома прикасаться запрещалось.

Тем не менее путь оказался долгим и медленным. В результате непривычные методы Фабиана только-только начали приносить свои плоды в рамках социальных структур Семи Деревьев, когда вспыхнули конфликты из-за шахт.

Когда до Фабиана доходят слухи об этом, он спешит возобновить контакты с Бьянкой. Ее положение изменилось с независимого ученого до советника по политическим вопросам: главные дома Семи Деревьев и его соседей пытаются сформулировать должный ответ. Большое Гнездо почти презрительно лишило их всех шахт, но никому не хочется первым предлагать открытое насилие.

Однако когда дипломаты обращаются к Большому Гнезду с попыткой начать переговоры, то их ждет новый мир, который Порция создала после разговора с Богом. Вместо того чтобы просто начать использовать свою силу, добиваясь уступок, Большое Гнездо занимает бескомпромиссную позицию. Выдвигаются требования относительно других ресурсов, принадлежащих Семи Деревьям и союзным городам: ферм, колоний муравьев, лабораторий. Когда Семь Деревьев протестуют, представители Большого Гнезда называют их еретиками. Посланник сказала свое слово. Она избрала своих защитников. Это не война: это крестовый поход.

Тогда – и только тогда – Семь Деревьев отправляет крупный отряд боевых муравьев, чтобы отбить обратно шахты. Их встречают аналогичные силы Большого Гнезда – и начинается битва, которая служит лишь слабым предвестником того, что обещает будущее. Муравьи сражаются челюстями, клинками, кислотами и огнем. Они используют вещества, которые сбивают с толку противников, приводят их в бешенство, разъедают им дыхательные поверхности и подбивают их на измену.

Армия, отправленная из Большого Гнезда, с легкостью уничтожает нападающих.

На следующий день в Семь Деревьев – и все их союзные города – приходит простое радиосообщение.

«Теперь мы идем на вас. Склонитесь перед нашим Пониманием, или мы сделаем то, что должно. Такжелает Посланник».

Наступает хаос: бесструктурное неиерархическое общество пауков вот-вот рассыплется, как это уже случалось под сильным давлением. Правящие советы возникают и распадаются. Кто-то выступает за сдачу и удовлетворение всех требований, кто-то просто предлагает воевать. Ни одна из сторон не получает большинства, а, наоборот, также разделяется и дробится. С каждым днем ставки все растут.

И вот однажды, когда армия Большого Гнезда уже выдвинулась и направляется к городу, Бьянка просит разрешения обратиться к лучшим и влиятельнейшим представителям города.

Она оказывается в центре паутины, по краям которой устроились почти сорок самок, чутко вытянув лапы, чтобы ловить ее слова, идущие по нитям. Они внимают сосредоточенно. Всем понятно, что сейчас им необходим какой-то ловкий ход, который бы их спас, – но никто не может договориться, в чем он будет заключаться.

Однако самой Бьянке нечего сказать. Она только сообщает: «Я сейчас представлю вам того, кто нашел способ справиться с угрозой. Вы должны выслушать его до конца. Вам надо услышать, что он собирается сказать».

Первая мгновенная реакция – это презрение, шок и возмущение. Властям Семи Деревьев не до таких глупостей. Самец не может сказать ничего такого, что они сами уже раз десять ни обдумывали бы.

Бьянка настаивает.

«Этот самец из Большого Гнезда, – объясняет она. – Только благодаря его помощи я смогла оттуда вырваться. Он обладает странным умением обращаться с муравьями. Даже в Большом Гнезде его работу высоко ценили, но, по-моему, он открыл нечто тайное, нечто новое. Такое, чего у Большого Гнезда еще нет».

Наконец ей удается привлечь их внимание, успокоить их, убедить выслушать Фабиана.

Самец выползает в центр, где в него впиваются их взгляды. Фабиан обдумывал этот момент, основываясь на своей неудаче с Порцией. Он не станет просить слишком многого. Он будет больше показывать, чем говорить. Он будет их обхаживать, но скорее как самка, с помощью успеха, а не как самец, лестью.

«Дайте мне отряд муравьев, и я одержу победу над их армией», – объявляет он.

Их реакция не настолько негативна, как он опасался. Они все же знают, что он перебежчик из Большого Гнезда. Они придирчиво расспрашивают его, а он дает уклончивые, осторожные ответы: это фехтование из едва заметных колебаний и неопределенных жестов. Он намекает на обладание неким тайным знанием относительно муравьиных колоний Большого Гнезда, но большего не открывает. Он смотрит, как самки совещаются, чуть подергивая радиальные нити паутины, отправляя сообщения по кругу так, чтобы они не достигали центра, где он устроился.

«Сколько муравьев?» – наконец спрашивает одна из них.

«Всего несколько сотен».

Остается надеяться, что этого будет достаточно. Он все поставил на эту попытку, но чем меньший отряд он с собой возьмет, тем более ценной покажется его победа.

Это до смешного малочисленный отряд по сравнению с той армией, которая уже входит на территорию Семи Деревьев, так что самки решают, что терять тут нечего. Единственная серьезная альтернатива – это сдаться и передать все свое имущество домам Большого Гнезда.

Фабиан спешит в свой дом и выбирает десяток своих самых способных помощников – исключительно самцов. Им известна немалая часть его тайны – новая архитектура. Они моментально принимаются за крайне трудоемкое дело, перепрограммируя отданных им муравьев на первичную архитектуру, чтобы им можно было давать инструкции по ходу дела.

На следующий день они покидают Семь Деревьев, чтобы войти (как надеется Фабиан) в анналы истории. С ним его команда подмастерьев, жалкий отряд солдат-насекомых… и Бьянка. Главы Семи Деревьев не смогли допустить, чтобы отряд был лишен всякого женского руководства, и потому она становится его номинальным командиром – респектабельным лицом фабианизма.

Что до Бьянки, с ней секретом Фабиан не поделился, но она помнит их чудесное бегство из Большого Гнезда и знает о его репутации химического архитектора. Она связала свое будущее с ним, и теперь ей остается надеяться, что он себя не переоценивает.

Старинное оружие, которое позволило паукам полностью подчинить муравьев (и тем самым значительно обогатить и усложнить собственное общество), больше не подходит для войны. Теперь почти все муравьи имеют сопротивляемость к снимающему программирование феромону жуков-пауссинов – и из-за соперничества между пауками, и просто потому, что пауссины постоянно взламывают архитектуру муравейников в своих собственных целях, упорно сохраняя свое призрачное присутствие внутри органической машины. Паукам остается только стараться минимизировать их воздействие.

План Фабиана более сложен и потому более рискован. Первая фаза заключается в лобовой атаке.

Дорога, которую должна была выбрать армия Большого Гнезда, уже плотно усеяна сложным лабиринтом из ловчих ям, капканов, сетей и огненных ловушек. Ни одного паука они не провели бы, но чувства муравьев легче обмануть, поскольку их восприятие почти не работает на расстоянии. Армию Большого Гнезда защищает большое рассеянное облако разведчиков, которые находят и отключают эти ловушки, – и именно на них Фабиан и направляет свой отряд.

Результат получается мгновенным: тревожные запахи привлекают все новых и новых захватчиков. Устроившись с наветренной стороны, Фабиан выпускает в воздух один запах за другим. Каждый содержит новый набор инструкций, закодированных химически, что позволяет его небольшому отряду реагировать быстро, менять тактику и обманывать противника, тогда как муравьи Большого Гнезда просто следуют базовой боевой архитектуре, которая мало чем отличается от древних инстинктов этих насекомых.

В считаные минуты отряд Фабиана разрывает контакт с минимальными потерями и с пленными – несколькими отделенными от общей группы разведчиками. Их обездвиживают и уволакивают прочь.

Фабиан и его товарищи отступают – и продолжают отступать до тех пор, пока преследующие их разведчики Большого Гнезда не отстают, возвращаясь по собственному феромонному следу к наступающей армии. Оставленный в покое Фабиан с командой разворачивает лабораторию и на основе полученных от пленных разведчиков образцов составляет новый набор инструкций для вражеских солдат.

Его собственные муравьи получают начальный приказ. Небольшой отряд расходится по одному, и каждый муравей направляется к противнику.

«Что ты делаешь? – вопрошает Бьянка. – Ты разогнал свою армию!»

Всем известно, что муравьи эффективно работают только в больших группах. Один муравей ничего не значит.

«Надо двигаться, – говорит Фабиан вместо ответа. – Нам надо держаться с наветренной стороны».

Это – досадный минус его метода, однако со временем его можно будет устранить. Он уже обдумывает системы с использованием пауссинов в качестве носителей информации или запуском химических реакций удаленно, с помощью визуальных сигналов… Но пока надо работать с тем, что имеется.

Все муравьи его отряда добираются до вражеской колонны и проходят через экран из разведчиков, не включив никаких сигналов тревоги. Они соприкасаются усиками с захватчиками, быстро ими дергают – и получают доступ дальше: они опознаны как друзья.

С высоты ветвей Фабиан напряженно наблюдает за тем, как его муравьи незаметно собираются внутри строя Большого Гнезда. Следующий шаг – самый трудный для Фабиана. Он еще ни разу не был ответствен за гибель представителя собственного вида. Он знает, что некоторые особи ведут жизнь, полную лишений, где драка, убийство и даже пожирание паука другим пауком – это просто вопрос выживания, однако сам он остро осознает, что борется именно против таких лишений и что убийство себе подобного должно отойти в прошлое. Живущий в нем нановирус восстает против необходимости того, что он задумал, распознавая родственные нити в потенциальной жертве.

Однако его план очень тонко рассчитан, и Фабиан не может допустить, чтобы что-то ему помешало.

Среди многотысячной армии движется примерно десяток наблюдателей от Большого Гнезда. Они же не могут не заметить в их рядах чужих муравьев? Хотя армия Большого Гнезда уже получила свою жесткую командную архитектуру, должны существовать заранее предусмотренные протоколы, которые предстоит запустить командирам-паукам, – и, несомненно, в их число входит приказ атаковать Семь Деревьев. Не исключено, что одной из заранее подготовленных позиций будет некая реакция на чрезвычайную ситуацию.

Фабиан не без тревоги выдает очередной набор инструкций.

Его лазутчики последовательно выискивают и убивают пауков Большого Гнезда, которые сопровождают армию. Они нападают бесстрашно, испуская запах тревоги, приводящий верноподданных муравьев в бешенство. Этот расчетливый безжалостный шаг тщательно спланирован заранее. Наблюдая за результатом – группы муравьев, дерущихся за оторванные конечности и кусочки панциря, – подчиненные Фабиана и Бьянка чувствуют себя очень неуютно. Конечно, паукам и раньше случалось убивать другого паука, и даже самцы порой убивали самок, но сейчас дело другое. Это – начало иной войны.

С этого момента армия Большого Гнезда обречена. Солдаты Фабиана выедают ее изнутри. У армии вторжения имеется какая-то защита, заранее заданный алгоритм защиты от неожиданного нападения, плюс меняющиеся запаховые пароли, которые время от времени обновляются по заранее установленному алгоритму. Однако новая архитектура Фабиана позволяет ему быстро адаптироваться. Неуклюжий многосоставной механизм, которым является армия Большого Гнезда, заметил, что что-то идет не так, но он просто не способен быстро перестроиться и опознать угрозу. К тому моменту, когда Фабиан заканчивает, дорога из мертвых муравьев растянулась уже на многие километры. Его собственные потери оказались меньше дюжины. Его Фермопилы были не природным, а ментальным ущельем, через которое враг не мог пройти, пока он его удерживал.

Большое Гнездо еще не побеждено. Та армия, которую остановил Фабиан, – всего лишь малая часть военной машины, которую Храм способен привести в действие. Конечно же, на победу Семи Деревьев ответят новой агрессией. Фабиан возвращается домой и предстает перед правящими самками.

Они требуют, чтобы он выдал им свою тайну. Он отказывается и заявляет, что он и все его соратники приняли меры к тому, чтобы их новое Понимание нельзя было насильно извлечь из их трупов.

Одна из самок – назовем ее Виолой – говорит первой:

«И что ты намерен делать?»

Фабиан подозревает, что она смотрит дальше своих сестер, поскольку еще до войны пользовалась его услугами. У нее есть некое представление о ходе его мыслей.

«Я нанесу поражение Большому Гнезду и его союзникам, – заявляет он. – Если понадобится, я приведу армию Семи Деревьев к самому их городу и покажу им, как они не правы».

Наблюдаемые им реакции представляют собой любопытнейшую смесь: возмущение тем, что самец смеет говорить о столь значительных вещах так смело, желание увидеть своего сильного соперника униженным, отчаяние – потому что разве у них есть иные варианты?

Виола приглашает его продолжить: она знает, что это не все.

«У меня есть одно условие», – признает он.

Под коллективным враждебным взором он очерчивает свои пожелания – то, что должны пообещать Семь Деревьев в обмен на свое выживание. Это – те же самые условия, что он ставил Порции. Здесь принимают их почти также неблагосклонно, но их шаткое положение разительно отличается от того, которое было у Порции.

«Мне нужно право жить, – говорит он им предельно твердо. – Мне нужно, чтобы смерть самца влекла за собой такое же наказание, что и смерть самки… даже смерть после спаривания. Мне нужно право создать свой собственный дом и быть его признанным представителем».

На него взирают миллионы лет предрассудков. Древний паук-каннибал, чьи инстинкты все еще образуют тот панцирь, внутри которого обитает их культура, с отвращением отшатывается. Фабиан видит их внутренний конфликт: традиция против прогресса, знакомое прошлое против незнакомого будущего. Они как вид проделали огромный путь, они обладают разумом, который позволит избавиться от оков вчерашнего дня. Однако это будет нелегко.

Фабиан поворачивается на месте короткими резкими рывками, переводя взгляд с одних глаз на другие, на третьи… Они взвешивают его самого – и взвешивают то, во что обойдутся его требования по сравнению со стоимостью покорности Большому Гнезду. Они обдумывают то, что принесла им его победа и насколько это укрепило их дипломатические позиции. Они размышляют над тем, что потребует от них Большое Гнездо в том случае, если они признают себя побежденными: конечно же, Храм Семи Деревьев будет очищен и заполнен чужими жрицами, навязывающими свое крайне ортодоксальное понимание воли Посланника. Присутствующие здесь самки потеряют контроль над Семью Деревьями. Их город превратится в марионетку, чьи ниточки будут дергать издалека, заставляя плясать под транслируемыми Большим Гнездом указаниями.

Они совещаются, они мучаются, они угрожают друг другу, стараясь утвердить собственное доминирование.

И, наконец, они дают свой ответ.

### 5.7 Возвышение

– Все должно было идти не так. Не должно было идти так долго.

Холстен ужинал с Гюином. Культисты капитана… или хорошо подготовленные инженеры… или кто там они на самом деле были… принесли ему несколько рационов, которые, как он помнил, в огромном количестве забирали со станции терраформирования. Их разморозили и подогрели до состояния теплой кашицы, и он неохотно отправлял ее в рот ложкой, пока старик говорил. Что в последнее время ел сам Гюин, оставалось неясным, но, наверное, у него была для этого какая-то трубка (и еще одна на другом конце, чтобы вывести то, с чем его иссохшие внутренности не могли справиться).

– Я разбудил команду, которая, по записям, выглядела хорошо. У всех был опыт технических работ, – продолжал Гюин, или, по крайней мере, те устройства, которые делали это за него. – У нас были все инструменты и детали со станции. Подготовка корабля должна была пройти быстро. Просто еще несколько дней. Еще несколько месяцев. Еще один год. Всегда всего еще год. А потом я ненадолго уходил поспать, просыпался, а они по-прежнему работали… – Его морщинистое лицо обмякло в воспоминаниях. – И знаешь что? Однажды я проснулся – и все эти молодые лица… Я понял, что половина из работающих родились вне стазиса. Я использовал целую жизнь людей, Мейсон: они настолько долго пытались все наладить. А новое поколение… они мало что знали. Они научились всему, чему могли, но… А потом появилось еще одно поколение: деградирующее, понимающее еще меньше. Все были слишком заняты работой, чтобы передавать знания. Они знали только корабль и меня – и все. Мне пришлось ими управлять, потому что они должны были работать, какими бы невеждами они ни были, насколько дольше это ни затянулось бы.

– Потому что тебе надо сражаться со спутником Керн, с тем обиталищем Брин? – вставил Холстен между глотками.

– Мне надо спасти человечество, – согласился Гюин, словно это было равнозначно. – И мы это сделали. Мы это сделали, все мы. Все эти жизни все-таки не были потрачены зря. У нас есть защита империи, физическая и электронная. Не осталось ни одного слабого звена, куда Керн смогла бы пробраться, чтобы всех нас отключить. Но к этому моменту я понял, что я старый – и понял, насколько я нужен кораблю, и потому мы достали загрузчик и начали работать над ним. Я все отдал, Мейсон. Я столько лет отдал проекту «Гильгамеш»! Я хотел бы… на самом деле хотел бы просто закрыть глаза и уйти.

Искусственный голос понизился, почти утонув в помехах. Холстен опознал это как священное молчание и не стал ничего вставлять.

– Если бы я решил, что не нужен, – пробормотал Гюин. – Если бы знал, что они… вы… сможете справиться без моего руководства, я ушел бы. Я не хочу быть здесь. Кому захотелось бы оставаться вот этой умирающей штукой в трубках? Но никого другого нет. Человечество стоит на моих плечах, Мейсон. Я – пастырь. Только со мной наш народ обретет свой истинный дом.

Мейсон кивал и кивал – и думал, что Гюин то ли во все это верит, то ли нет, однако нотка лживости ощущалась явно. Гюин никогда не слушал советов и не делился властью. С чего ему было стать человеком, готовым все передать кому-то другому, особенно если в случае срабатывания этой загрузки ему достанется некое бессмертие?

Если загрузчик не разрушит системы «Гильгамеша».

– А почему не Лейн? – спросил он у Гюина.

При звуке этого имени старик дернулся.

– А что Лейн?

– Она – старший бортинженер. Ты хотел провести все эти работы – так почему было не разбудить ее раньше? Я ее видел. Она стала старше, но не… – «не настолько, как ты», – … не намного старше. Значит, ты вывел ее из стазиса недавно. Почему было не начать с нее?

Гюин секунду прожигал его взглядом (или, возможно, какое-то устройство прожигало его взглядом вместо слепого Гюина).

– Я не доверяю Лейн, – отрезал он. – У нее свои идеи.

На это ответить было нечего. К этому моменту у Холстена уже сложились определенные идеи относительно того, в своем ли уме Гюин и сумасшедшая ли Лейн. К сожалению, это прямо не указывало на то, кто из них прав.

У него в колчане осталась всего одна стрела. Перед встречей с Карстом и Вайтес Лейн показала ему несколько записей – последние трансляции с лунной колонии, которую они основали в системе Керн. Это было тайным оружием Лейн, с помощью которого она хотела убедить Холстена в том, что ЧТО-ТО НАДО ДЕЛАТЬ. В тот момент это сработало. Она была безжалостна – и Холстен ощутил небывалые подавленность и горечь. Он слышал полные паники и отчаяния голоса людей, которых оставил Гюин: их мольбы, их отчеты. Все отказывало, инфраструктура станции оказалась не способна к самовосстановлению. Спустя долгие десятилетия после создания базы она начала умирать.

Гюин оставил там целое сообщество – частью разбуженных, частью в стазисе. Он обрек их жить там и растить детей, чтобы те сменили их у руля того обреченного предприятия. А потом капитан «Гилли» слушал их предсмертные крики, их отчаянные мольбы, жалобы на холод, на испорченный воздух… Везучие просто сгнили в своих холодных гробах после отключения питания.

Последней передачей стал сигнал бедствия – автоматический, повторяющийся снова и снова. Наследник… новая версия сигнала Керн, шедшего тысячи лет. Наконец даже и он прекратился. Даже маяк не выдержал испытания гораздо более коротким отрезком времени.

– Я слышал записи с лунной базы, – сказал он Гюину.

Иссушенное лицо капитана повернулось к нему:

– Вот как?

– Лейн мне их проиграла.

– Не сомневаюсь.

Холстен подождал, но больше ничего не последовало.

– Ты… что? Ты это отрицаешь? Хочешь сказать, что Лейн их подделала?

Гюин покачал головой – или что-то покачало его головой.

– А что мне было делать? – вопросил он. – Возвращаться за ними?

Холстен хотел было сказать «да»: именно это и следовало сделать Гюину. Но тут к его страстности примешалось немного научного сознания, и он начал:

– Время?..

– Мы были во многих десятках лет от них, – подтвердил Гюин. – Возвращение тоже заняло бы десятки лет. К тому моменту, когда они обнаружили проблему, у них уже не оставалось этого времени. Мне следовало бы предпринять колоссальные усилия и потратить ресурсы просто для того, чтобы развернуть корабль и их похоронить?

В этот момент у Гюина почти получилось добиться своего. Понятия добра и зла у Холстена совершенно закружились, и он обнаружил, что может смотреть в это серое умирающее лицо и видеть спасителя человечества – человека, которого научили принимать трудные решения и который принимал их с сожалениями, но без колебаний.

Но тут на лицо Гюина наконец пробралась настоящая эмоция.

– И к тому же, – добавил он, – они были предатели.

Холстен застыл в полной неподвижности, глядя на жуткую гримасу капитана. Старик был во власти ребяческого, идиотического удовлетворения – возможно, сам того не сознавая.

Мятежники действительно были – кому, как не Холстену, об этом помнить! Ему вспомнились Скоулз, Нессель и все их речи насчет своей обреченности на ледяную могилу.

«И они были правы».

И, конечно, большую часть реальных мятежников убили. В грузе, отправленном для формирования команды лунной базы, не было предателей: больше того, они понятия не имели о происходящем до того, как узнали про свою судьбу.

– Предатели! – повторил Гюин, словно смакуя это слово. – В итоге они получили по заслугам.

Переход от искреннего, страдающего вождя к полному психу произошел без сколько бы то ни было заметной границы.

А потом в помещения начали заходить люди – люди Гюина. Они шаркали ногами под своими длинными одеяниями, теснились и толпились перед великим механическим божеством на постаменте Гюина. Холстен видел, как они прибывают сотнями: мужчины, женщины, дети.

– Что происходит? – вопросил он.

– Мы готовы, – выдохнул Гюин. – Время настало.

– Для твоей загрузки?

– Для моего вознесения, моего вечного служения, которое позволит мне всегда вести мой народ – в этом мире и в следующем.

Он начал делать трудные шаги, один за другим.

Откуда-то возникла Вайтес с горсткой своих людей, застывших у аппарата словно жрецы. Глава научников бросила беглый взгляд на Холстена, но в нем не было любопытства. По краям большого зала стояло чуть больше десятка мужчин и женщин в бронированных скафандрах – команда безопасников Карста. Среди них должен был находиться и их шеф, но щитки на их шлемах были опущены.

«Старая банда снова собралась, за одним исключением».

Холстен остро осознавал, на что Лейн рассчитывала бы: на то, что он выгадает для нее время, хоть он и понятия не имел, направляется ли она сюда вообще.

– Гюин! – позвал он капитана. – А как же они? – Он указал на собирающуюся паству. – Что будет с ними после того, как ты… будешь переведен? Они продолжат размножаться, пока не заполонят весь корабль? Пока еды вообще не останется? Что будет?

– Я о них позабочусь, – пообещал Гюин. – Я покажу им путь.

– Это будет повторение лунной колонии! – возмутился Холстен. – Они умрут. Они съедят всю пищу. Они просто будут… жить повсюду, пока все не начнет ломаться и отказывать. Это не пассажирский лайнер. «Гилли» не рассчитан на то, чтобы в нем жили. Они – груз. Мы все – груз. – Он набрал побольше воздуха. – Но к этому моменту у тебя появится твой электронный аватар. Пока будет источник энергии, с тобой все будет в порядке. Возможно, с большей частью корабля все будет в порядке, с грузом в стазисе… Но эти люди и их дети, и… что потом? – может, появится еще одно поколение после них – а потом они умрут. Твои последователи будут долго умирать от голода, отказа оборудования, холода и отсутствия воздуха – и от всего остального, что может произойти, потому что мы ведь в, мать его, космосе!

Он сам изумился собственной горячности и подумал: «А почему меня вообще так волнуют эти психи?» Но оказалось, что волнуют.

– Я о них позабочусь! – Голос Гюина без труда стал оглушительным: динамики транслировали его по всему залу. – Я – последний пастырь человечества!

Холстен ожидал, что его слова поднимут среди паствы бурю страха и смятения, однако они казались странно спокойными, веря словам Гюина и практически не замечая ничего, что говорилось против него. На самом деле единственной реакцией на его слова оказались две самые крупные овцы из стада Гюина: они встали у него за спиной и схватили за плечи, словно собираясь утащить прочь. Ему нужно новое оружие. Теперь ему придется действовать грязно.

– И еще одно! – выкрикнул он, когда Гюин уже поднялся на верхнюю ступеньку. – Ты ведь знаешь, что Карст и Вайтес сотрудничали с Лейн у тебя за спиной?

Наступившую после этого мертвую тишину нарушил приглушенный шлемом голос Карста, который рявкнул:

– Ах ты, ублюдок!

Гюин застыл в полной неподвижности и молчании – и потом все тоже застыли. Холстен покосился на Вайтес, которая взирала на происходящее со спокойным любопытством, словно не ощутив внезапной перемены настроения толпы. Люди Карста начали сдвигаться. Все они были вооружены – и сейчас их пистолеты по большей части были направлены на правоверных.

«Сделал ли я самое разумное из того, что мне сейчас было доступно?»

– Я тебе не верю, – прокаркал голос Гюина, хотя, если его бестелесный голос и правда был лишен веры, он был до краев полон электронных сомнений. Паранойя Гюина явно имела круговой обзор.

– Когда меня схватили твои клоуны, я как раз шел со встречи – моей, Лейн, его и ее, – он пальцем указал на виновных.

– Мейсон, заткнись, пока я не отстрелил твою гребаную голову! – проорал Карст, ловко уничтожив все оставшиеся сомнения в его виновности.

Паства была по большей части вооружена, пусть это в основном были самодельные копья и дубинки. Они сильно превосходили числом людей Карста, а стычка пошла бы в тесноте.

– Вы вернетесь в стазис! – рявкнул Гюин. – А уж ты-то, Вайтес!

– Отвали! И что потом? – отрезал Карст. – Думаешь, я тебе доверяю?

– Я стану кораблем! – почти провыл Гюин. – Я стану всем. От меня будет зависеть жизнь и смерть всех представителей человечества. Думаешь, если не войдешь в стазис, то спрячешься от моего гнева, восстав на меня? Подчинись немедленно, и я буду милосерден.

– Капитан!.. – начала было Вайтес.

В нарастающем шуме паствы Холстен попытался читать по ее губам.

– И ты тоже, предательница!

Гюин наставил на нее иссохший до прутика палец.

А потом то ли Карст, то ли кто-то из его людей попытался выцелить Гюина – и началась драка. Прозвучало несколько выстрелов, выбивших искры из свода, жадно взрезав толпу, но бой почти моментально превратился в свалку: необученные, но горячие массы накинулись на немногочисленный отряд Карста.

Именно в этот момент свой ход решила сделать Лейн.

Группа прислужников вырвалась из толпы и понеслась по ступенькам к Гюину – и даже Холстен решил, что это фанатики, спешащие защитить своего вождя, стать неким живым щитом. Только когда их предводитель извлек какое-то самодельное оружие и с него слетел капюшон, классицист осознал свою ошибку.

Спустя секунду Лейн уже прижала свое оружие – какой-то промышленный степлер – к виску Гюина и заорала, привлекая к себе всеобщее внимание.

К этому моменту упало уже человек двадцать раненых или убитых: пара из людей Карста, а остальные – неудачливые последователи Церкви Гюина. Лейн так и не добилась требуемой тишины: слышались рыдания, мольбы о помощи и как минимум один пронзительный вой, возвещавший о безвозвратной потере и горе. Тем не менее большая часть правоверных застыли на месте, видя, что их пророка сейчас убьют в самый момент вознесения.

– А ну-ка! – прокричала Лейн на пределе своих возможностей. Ее голос не был создан для публичных заявлений или открытой ереси, однако она старалась как могла. – Никто не идет никуда, в том числе и в этот гребаный компьютер.

– Карст!

Голос принадлежал Гюину, хотя губы у него не двигались. Холстен посмотрел в сторону команды безопасников, сбившихся в плотную группу вокруг своего шефа. Если тот что-то и сказал, то его тихий ответ был не слышен, но стало понятно, что оттуда Гюину больше не стоит ждать помощи.

– Вайтес, отключи это дерьмо! – приказала Лейн. – Тогда мы сможем начать разбираться со всей этой кашей.

– Гм… – глава научного отдела наклонила голову к плечу. – Так у тебя есть какой-то план, главный инженер?

Эти слова было странно услышать от человека, не склонного к пустым разговорам. Холстен увидел, как Лейн начала хмуриться.

Но, конечно, Вайтес ведь хотела, чтобы загрузка состоялась. Ей хотелось увидеть, что получится.

– Лейн! – крикнул Холстен. – Процесс уже идет! Он уже загружается!

Это был длительный процесс, но ведь Гюин был подключен к установке все это время. Он, наверное, скармливал свои мозги памяти «Гилли» уже целую вечность, кусочек за кусочком.

Лейн поняла это одновременно с ним – и нажала на спуск.

В это мгновение на лицо Вайтес стоило посмотреть: наконец-то подлинное потрясение, но одновременно и некое похотливое любопытство, словно даже такой поворот даст ей ценный материал для исследований. Что до лица самого Гюина, то оно вместе со всей его головой окрасило аппарат загрузки в красные цвета.

Раздался оглушительный стон, эхом разнесшийся по помещению, рвущийся и распадающийся на помехи, но начавший воссоздаваться, пока снова не стал голосом.

– Я! – крикнул Гюин, хотя его тело рухнуло в гамак из трубок и проводок. – Я! Я! Я!

Свет погас, снова зажегся, замигал. Экраны по всем стенам внезапно ожили, поносом извергая мешанину цветов и вспышек, фрагменты человеческого лица… а голос выкрикивал: «Я! Я! Мое! Повинуйтесь! Я!» – словно Гюин сгустился до основных желаний, которые всегда им двигали.

– Доклад об ущербе! – Команда Лейн уже собралась на платформе, входя в систему «Гилли» через стоящие там устройства. – Карст, бери в руки ситуацию, никчемный головотяп!

Карст наставил винтовку на потолок и сделал несколько выстрелов. Рявканье оружия избавило помещения от людского шума, но не смогло прекратить мучительной глоссолалии динамиков. На экранах нечто пыталось собраться в лицо Гюина доказательством вознесения для истинных верующих, но снова и снова терпело неудачу, искажаясь и распадаясь. Иногда Холстену казалось, что это вообще лицо Керн.

Он вскарабкался по лестнице к Лейн.

– Что происходит?

– Он в системе, но… это еще одна неполная копия, как при его проверках. Только она более… в ней его больше. Я пытаюсь его изолировать, но он сопротивляется… они все сопротивляются. Он как будто засеял гребаный компьютер своими людьми, отправил их вперед расчищать путь. Я…

– Вы меня не остановите! – прогремел виртуальный Гюин: его первое законченное предложение. – Я! Мне! Я есть! Вечный! Я! Я есть!

– Что?.. – начал было Холстен, но Лейн от него отмахнулась.

– Заткнись, ладно? Он пытается взять под контроль жизнеобеспечение.

Люди Карста выдворяли последователей Гюина, которые казались не столь обрадованными частичным вознесением своего предводителя, как они, видимо, ожидали.

– Вайтес, помогай, ну же!

До этого глава научного отдела просто смотрела на экраны, но теперь, похоже, пришла к некому решению.

– Согласна: это пора прекращать.

Как будто это просто был эксперимент, время которого истекло.

– Чем я могу?..

Лейн шикнула на Холстена, но, положившись на своих помощников, на секунду отвлеклась от пульта.

– Честно: ты сделал все, что мог. Сделал то, что нужно было сделать. Ты молодец. Но сейчас? Это не твоя область, старик. Если хочешь, пойди помоги Карсту. И надейся, что нам удастся остановить гребаный вирус-Гюин до того, как он…

По всему кораблю прошла дрожь, и с лица Лейн сбежала вся краска.

– Черт. Иди, Холстен. Береги себя.

Слова одного жильца яичной скорлупы другому.

### 5.8 Герой-победитель

Фабиан подошел к воротам Большого Гнезда с армией.

Формально это не его армия. Семь Деревьев не настолько отчаялись, чтобы передать командование этими силами самцу. Виола, одна из самых влиятельных самок города, представляет интересы своего дома и потому номинально возглавляет армию. Сам Фабиан здесь для того, чтобы воплощать в жизнь ее приказы. Он думал, что такая ситуация будет задевать его сильнее, чем получилось на самом деле.

К счастью, Виола спокойная, дальновидная и умная. Она не пытается учить его, как надо делать его дело. Она дает ему обобщенную картину стратегии, внося вклад в виде понимания сути конфликта и природы пауков – Понимания, которое намного превосходит его собственное. Он определяет тактику, мастерски управляя многотысячной армией муравьев с помощью своей гибкой, адаптирующейся химической архитектуры. Они на удивление хорошо сработались.

Еще одна причина, по которой он рад отдать главную власть, состоит в том, что он при этом избавлен и от главной ответственности. Чтобы пройти настолько далеко, Семь Деревьев с союзниками составили палаческий список врагов, при воспоминании о котором Фабиан неизменно содрогается. Помимо бесчисленных мертвых муравьев, в сражениях было убито несколько сот пауков: кто-то намеренно, кто-то – случайно. Большое Гнездо постаралось повернуть ход войны, убивая предводителей Семи Деревьев, но не добилось успеха из-за уверенности, что эти предводители не могут не быть самками. В результате этого подосланные убийцы несколько раз пропустили Фабиана, тогда как Виола лишилась двух лап и лично оборвала жизни троих, пытавшихся ее прикончить. Они узнали о себе ужасающую правду, все участники этого конфликта: они принадлежат к расе, которая не предрасположена к убийствам, но если им дать вескую причину – они будут убивать.

И вот они уже у самого Большого Гнезда: их армии противостоит тьма муравьев, набранных из колоний этого огромного города. Большинство из них не запрограммированы как воины, но при необходимости могут сражаться с вражескими муравьями.

Находящийся перед ними громадный мегаполис – самый крупный город пауков – кажется хрупким, подобным обрывкам шелка, которые может унести ветер. В домах сообществ сейчас сидят сотни тысяч пауков, укрывшихся под шатрами, жмущихся к стволам и ветвям, ожидающих развития событий. Эвакуации почти не было, и Фабиан слышал, что Храм сделал все возможное, чтобы не позволить никому уйти.

Виола отправила гонца в дома Большого Гнезда с перечнем требований. Гонец был самцом, так что Фабиан низко оценивает его шансы на выживание. Когда он сам попытался возмутиться, Виола мрачно заявила, что, если Фабиан действительно желает для своего пола равных с самками свобод, тогда его собратья-самцы должны идти на такой же риск.

Фабиан пытается представить себе споры, которые сейчас идут в Большом Гнезде. Порция и ее товарки-жрицы наверняка призывают к сопротивлению. Возможно, они верят, что Посланник их спасет, как Она однажды вступилась за Свой народ в древние времена, во время великой войны с муравьями. Радиочастоты Храма наверняка забиты мольбами об избавлении. Если Посланник имеет возможность помочь Своим верным, тогда зачем Она медлит?

«Радио»… И тут Фабиан ненадолго теряется в научных грезах, где каждый солдат-муравей снабжен радиоприемником и может каким-то образом создавать свою собственную химическую архитектуру в соответствии с посылами, получаемыми по этой невидимой паутине. Колония муравьев, которой можно управлять со скоростью мысли?.. От этой идеи его бросает в дрожь. «Нам все станет по силам!»

И ему не дает покоя, никак не дает покоя то, что такие мысли его посещали и раньше. И с внезапным озарением он понимает, что великий проект Посланника, на осуществление которого Порция и другие фанатики положили все свои силы, сам мог быть именно такой вещью. Без муравьев, без феромонов – но эта сеть из меди должна была передавать импульсы точно так же, как радио, так же, как муравьи в колонии. И разве там не предусмотрено переключателей, вилок, логических вентилей?.. Ему представляется, что такая конструкция будет отличаться высокой скоростью, но по сложности и универсальности не сравнится с муравьиной колонией, работающей с максимальной отдачей.

«Ты знаешь Порцию. Она сдастся?» – возвращает его к реальности Виола.

Они ждут ответа уже давно: солнце начало опускаться. Крайним сроком назначена полная темнота, потому что муравьи прекрасно способны сражаться и ночью.

«Если она по-прежнему у власти, то нет».

Силы Семи Деревьев при необходимости смогут вспороть Большое Гнездо, и Фабиан очень опасается, что в городской тесноте и сумятице он может потерять управление. Части его армии в результате могут оказаться отрезанными и, перестав получать указания, начнут следовать последней полученной программе. В этом случае количество жертв среди тех, чья единственная вина – в том, что они просто поселились в Большом Гнезде, будет чудовищным. Фабиан почти предпочел бы отступить.

Однако Виола все очень терпеливо ему разъяснила. Влияние Большого Гнезда уже ограничили самим городом, однако город все равно должен признать свое поражение. В мире есть десятки других городов, подчиняющихся Храму. Им необходимо преподать урок.

Фабиан уже слышал о результатах других конфликтов. Целые города сгорали – по злому умыслу или просто случайно, если принять во внимание, как жаден огонь и насколько горючи большинство строений пауков. Происходили массовые убийства с обеих сторон. Случалось, что муравьиные армии дичали, возвращаясь к прежним инстинктам и безудержно размножаясь. Радио ежедневно приносит известия о все нарастающих военных действиях.

Однако Большое Гнездо служит для сторонников священной войны символом. Если Большое Гнездо признает свое поражение, то, возможно, из хаоса можно будет спасти здравый смысл.

«Им придется убить ее самим», – высказывает вслух свою мысль Виола.

Он не сразу осознает, о ком она говорит. «Порция». Ему самому невозможно думать о Порции без чувства вины. Она – виновница этой войны (настолько, насколько ею может быть одна личность), но Фабиану горько сознавать, что все это она совершала по причинам, которые сама считает исключительно вескими. Она рискнула всем своим городом потому, что верит. И он по-прежнему питает к ней уважение и то странное корежащее чувство, свойственное самцам, что вот она, та самка, для которой стоит танцевать и которой можно предложить свою жизнь. Это постыдное, дикарское чувство, однако именно оно миллионы лет подвигало самцов его вида заниматься опасным делом продолжения рода.

Фабиан жалеет, что все не сложилось иначе, но из своего нынешнего положения он не может проложить такой путь, который привел бы к примирению с Порцией.

«Тогда готовь наш авангард».

Виола знает, что он уже оценил особенности местности, силы противника и возможности их собственной армии и составил особое программирование для начальной атаки. Это программирование будет уточняться и исправляться по ходу военных действий. Его революционные методы уже приносили победу в сражениях со значительно превосходящими силами. Сейчас он использует их против сил обороны, которые уже оказались в численном меньшинстве и ниже качеством.

Он отправляет нужные запахи. Он отточил свой метод. Помимо распространяющихся по воздуху феромонов, масса жуков-пауссинов переносят его инструкции по отрядам. Они покупают право на дальнейшее существование своей полезностью: эти пугающе хитроумные жуки предложили свои услуги, продемонстрировав искру разумности.

И тут один из наблюдателей Виолы ярко освещает себя и передает педипальпами четкое сообщение.

Из Большого Гнезда выдвигается группа примерно в двадцать пауков. Их ведет тот самец-посланник, которого отправляла Виола.

Фабиан ощущает, как из его лап уходит напряженность. Большое Гнездо хочет переговоров.

Он не узнает большую часть делегации. Все самки, которым, видимо, сейчас принадлежит власть, ему не знакомы. Есть и горстка тех, кого он помнит, – приятельницы Порции из ее дома или храма. Они связаны паутиной и идут за своими бывшими политическими противниками. Их отдают на милость врага.

Рассказ не занимает много времени. В Большом Гнезде сменилась власть. В городе прошли бои – пауки против пауков – на самых верхних уровнях. Жречество сломлено и изгнано вниз. Некоторые продолжают скрываться у тех, кто по-прежнему верит в святость послания. Некоторые, видимо, сбежали. Остальные – здесь, в знак доброй воли.

О Порции ничего не говорится. Фабиан представляет ее одиноким беглецом. Она достаточно находчива, чтобы выжить, и теперь, без инфраструктуры Храма, больше не представляет собой угрозы миру во всем мире. Конечно, Виола и другие будут ее преследовать, да и ее сограждане из Большого Гнезда тоже, но Фабиан надеется, что она выживет. Он надеется, что ей удастся скрыться, устроить где-нибудь спокойную жизнь и сделать нечто хорошее.

Обговариваются условия: жесткие, но выполнимые. Новая правящая клика Большого Гнезда плетет тонкую нить между сопротивлением и послушанием. Виола знакома с этой игрой и ее поддерживает. Только увидев, как воодушевленно самка из Семи Деревьев бросается на переговоры, Фабиан понимает, насколько и ей тоже хотелось избежать этого последнего, немыслимого шага.

* * *

Это еще не конец военной кампании, но начало ее конца. Падение Большого Гнезда и его переход на противоположную сторону становятся одновременно катализатором и моделью дальнейшего. Бои кое-где еще продолжаются, но те, кто по-прежнему верит в то, что послание Посланника важнее всего на свете, теряют свои позиции.

Это не значит, конечно, что никто больше не разговаривает с Богом, но ее больше не слушают с той преданностью, как это делала Порция и ее подруги. Работа над машиной Посланника теряет свой прежний лихорадочный энтузиазм, хотя и не останавливается полностью. Всегда найдутся пытливые умы, готовые принять вызов, и они продолжают общаться с Посланником – осторожно и под контролем – и пытаются свести сложный технический язык к чему-то, что подходило бы для паучьих технологий. Как это ни смешно, но теперь, когда за дело взялись миряне, намечается некий прогресс, которого, скорее всего, не смогли бы достичь правоверные со своим догматическим подходом.

И вскоре после капитуляции Большого Гнезда Фабиан сидит перед ведущими самками Семи Деревьев: собрание очень похоже на то, перед которым он представал в начале войны.

Виола тут главная: ее статус военной героини неоспорим – и они все помнят о сделке, которую заключили в трудный момент. Он ждал этой минуты – момента, когда сильные мира сего попытаются взять назад свои обещания.

Есть ли у него союзники? Не исключено. Здесь Бьянка – одна из слабейших великих, но все-таки великая, и не только благодаря ее собственным научным достижениям, но и за счет своих связей с ним.

Самки-магнаты шаркают лапами и устраиваются на своих местах. По паутине пробегают шепотки. Виола умело призывает всех к порядку.

«Конечно, Семь Деревьев и наши союзники очень многим обязаны твоим открытиям, – признает она. – Наши собственные химические архитекторы уже рассматривают все другие стороны повседневной жизни, которые можно улучшить за счет того отточенного управления, которое ты можешь предложить».

«У меня не было намерения использовать мою работу как инструмент насилия, – спокойно подтверждает Фабиан. – И – да, возможности чуть ли не безграничны.

«Может, ты поделишься с нами своими планами?»

Они застывают в полной неподвижности, ожидая его первой ошибки.

«У меня есть собственный дом, – отвечает он, с самого начала напоминая им об их основных уступках. Он ощущает, как по ним пробегает волна недовольства и смятения, почти тут же растворяясь в умело сохраняемом спокойствии. – У меня есть мои собратья, разделившие мое Понимание. Вы сами сказали, что кардинально изменить можно очень многое. Я уже начал».

Он вспоминает, как Бьянка в Большом Гнезде назвала его опасным маленьким чудовищем. Теперь они все его видят таким. Больше того: они его боятся – и, возможно, в этом мире самки впервые боятся самца. Они не могут не задумываться о том, не может ли он своим приказом направить против них армию, порабощенную его волей и его новой архитектурой.

Однако это в намерения Фабиана не входит, и он подозревает, что, если внушит им слишком сильный страх, они моментально убьют и его самого, и всех его последователей, какой бы большой потерей это ни стало для грядущих поколений. Ему нужно срочно занимать выгодную позицию.

«Мое сообщество поможет подарить нашему городу невиданное величие. Хотя, конечно, мое открытие со временем распространится шире, первая столица, которая будет его использовать, останется его родительницей и потому сможет не опасаться армий тех, у кого этого Понимания нет».

По периметру паутины пробегает масса тихих сообщений. Жесткие, расчетливые взгляды самок устремлены на Фабиана – он всего лишь сладкий кусочек. Он видит, что большинству хотелось бы поставить его на место, забрать то, что было дано вынужденно. Вероятно, это было бы сделано с наилучшими намерениями, в давно усвоенной уверенности, что на самца просто нельзя возлагать ответственность в столь весомых вопросах. Вероятно, в головах окружающих формируется десяток отговорок, оправдывающих отказ предоставить ему обещанное. Они предложат ему то же, что и Порция: «Мы будем тебя кормить и ценить. Чего еще тебе нужно?»

«Я предпочел бы, чтобы этим городом стали Семь Деревьев», – добавляет Фабиан и замирает в ожидании реакции.

Педипальпы Виолы дергаются, приглашая продолжить.

«Я не могу принудить вас выполнить наше соглашение, – говорит он без прикрас. – Я потребовал больше, чем даже Посланник. Я попросил вас распространить на меня и представителей моего пола те свободы, которыми вы сами живете и дышите. Это немалая просьба. Ее непросто воплотить в жизнь. Спустя многие поколения все равно останутся те, кто будет недоволен такими реформами, и места, где пол по-прежнему будет определять то, можно ли убить кого-то не задумываясь. – Сами эти понятия нелегко сформулировать, поскольку гендерные элементы пронизывают их язык, в результате чего Фабиану приходится использовать сложные обороты. – Могу только сказать вот что: тот город, который распространит на меня и моих собратьев эти базовые права, будет располагать нашими услугами и получит всю выгоду, которую они дадут. Если этого не сделают Семь Деревьев, тогда это будет другой город, чье положение окажется отчаянным. Если вы убьете меня здесь, то убедитесь, что некоторые из моих собратьев уже ушли из города, унося с собой мое Понимание. Мы отправимся туда, где нас захотят принять. Мне бы хотелось, чтобы нас приняли здесь».

Он оставляет их яростно спорить о его судьбе. Как он узнает позднее, решение проходит с трудом: противников оказывается почти столько же, как и сторонников. В Семи Деревьях чуть было не начинается новый раскол. Уважаемые матриархи опускаются до того, чтобы мериться лапами, словно драчливые юницы. В итоге соображения корысти перевешивают возмущение от попрания традиций… но едва-едва.

Сам Фабиан не успевает увидеть тот мир, который помог создать. Спустя два года после капитуляции Большого Гнезда его находят мертвым в его лаборатории, высосанным досуха неизвестными личностями. Многие полагают, что виноваты возмущенные консерваторы Семи Деревьев. Другие утверждают, что его выследили храмовые фанатики одного из побежденных городов. Однако к этому моменту война уже выиграна, а паукам не свойственно мщение ради мщения. Даже в поражении они по природе своей склонны к прагматизму и конструктивным действиям.

Некоторые говорят, что убийцей была сама Порция, чье имя приобрело странную таинственность: о ней часто говорят, но ее никогда не видят, ее последнее пристанище и судьба неведомы.

Тем не менее к этому моменту новую архитектуру Фабиана уже нельзя запихнуть в долгий ящик. Его многочисленное сообщество – в основном самцы, но не исключительно они – уже вышло за пределы Семи Деревьев. Само Понимание тщательно охраняется, однако его преимущества агрессивно используются в качестве товара. Мир охвачен технической революцией.

Она уже достигла тех, кто разговаривает с Посланником. Применение гения Фабиана в божественных делах еще находится в младенчестве, однако откровение военного времени – то, что его новая архитектура каким-то образом способна аппроксимировать то, что требует построить Бог, – становится мечтой многих пытливых умов.

* * *

А на холодной орбите по-прежнему находится тот композит, в который превратились Аврана Керн и гондола наблюдения: компьютерная система и Элиза – маска, которую она время от времени надевает. Ей отчаянно необходима коммуникация с ее творением. Она научила своих обезьян (так она их мысленно называет) общему языку. Исходно бывший упрощенным Имперским С, он под влиянием увлеченных обезьян расцвел густым полем незнакомых понятий. Она сознает, что, установив общение с обитателями зеленой планеты, открыла новую страницу в истории человечества. В отсутствие других людей (с ее точки зрения), с которыми можно было бы поделиться, она обнаруживает, что не способна ликовать. Она также все больше убеждается в том, что система понятий ее нового народа оказалась совсем иной. Хотя у них есть общий язык, у них неожиданно мало общего в плане основных идей.

Она все сильнее о них тревожится. Они отстоят от нее дальше, чем можно было бы ожидать от приматов.

Она сознает, что прямое вмешательство с ее стороны, насильственное внедрение ее желаний в их зарождающуюся культуру полностью противоречит требованиям миссии Брин, которая заключалась в том, чтобы осторожно их поощрять и всегда ждать, чтобы это они к ней обращались. На это нет времени. Она слишком долго отсутствовала, она знает, что энергетические ресурсы гондолы сильно уменьшились во время ее долгого сна, а потом почти сошли на нет при конфронтации с «Гильгамешем», его дронами и шаттлами. Солнечные батареи медленно заряжаются, однако нехватка энергии уже дала о себе знать, вызвав отключение систем автовосстановления, для которых постепенно накопились колоссальные объемы непрерывной работы, необходимой только для того, чтобы обеспечить функционирование основных систем гондолы.

Она все сильнее и горше убеждается в том, что ее саму лучше называть одной из основных систем, а не живым существом. Нет четкой границы между тем, где заканчивается машина и начинается она… больше нет. У Авраны Керн не осталось ничего жизнеспособного, что смогло бы существовать самостоятельно. Элиза, загрузка и сморщенный грецкий орех, когда-то бывший ее мозгом, – нераздельны.

Она пыталась передать обезьянам свои планы по созданию автоматизированной мастерской, в которой затем можно было бы по ее указаниям создавать на планете всевозможные устройства. Тогда она смогла бы переместиться, бит за битом, прямо на поверхность. Она смогла бы наконец познакомиться со своим обитающим на деревьях народом. Она смогла бы по-настоящему с ними общаться. Она могла бы смотреть им в глаза и объясняться.

Обезьяны продвигаются крайне медленно, а именно времени Авране Керн и не хватает. Она не понимает, в чем дело, но технологии, возникшие на ее планете, коренным образом отличаются от земных. Похоже, там даже не изобрели колесо – и в то же время у них есть радио. До них очень медленно доходит то, что именно она им поручает. А она, в свою очередь, не в состоянии понять, что они ей говорят. Их технический язык для нее – закрытая книга.

И очень жаль, потому что ей нужно их подготовить. Нужно их предостеречь.

Ее народ в опасности.

«Гильгамеш» возвращается.

## 6. Зенит / Надир

### 6.1 Воздушный шар взлетает

Порция наблюдает за созданием произведения искусства.

Она беспокоится, дергается. Искусство в этом не виновато, просто ее ждет важнейшее дело, которым поглощены почти все ее мысли. Она никогда особо не любила скульптуро-рассказы. Жаль, что все это делается в ее честь.

Конечно, не в честь нее одной. Все двенадцать членов ее команды здесь присутствуют: на них смотрят, их восхваляют. Порция даже формально не командует походом. Однако именно ее задача влечет наибольший риск. Именно ее имя произносят по всему Большому Гнезду – району Семи Деревьев.

Она пытается подавить волнение и сосредоточиться на деле. Трое подвижных художников-самцов излагают историю мученика Фабиана – великого ученого и освободителя. Начав с немногочисленных нитей основы, они выпряли трехмерное повествование. Их паутинки пересекаются, связываются и переплетаются в непрерывно развивающейся кинетической скульптуре, которая напоминает о различных эпизодах жизни знаменитого первопроходца и, наконец, о его смерти. Каждая сцена строится на останках предыдущей, так что создаваемая ими эфемерная и хрупкая скульптура растет и ветвится в постоянно развивающемся визуальном рассказе.

Порция со стыдом обнаруживает, что ей скучно. Она лишена того поэтического склада ума, который позволил бы должным образом оценить этот вид искусства: аллюзии и мемы, необходимые для того, чтобы отслеживать сюжет, в ее Пониманиях отсутствуют. Она – существо практичное и получает удовольствие от простых физиологических вещей. Она охотится, занимается борьбой, лазает, спаривается: традиционные занятия и, возможно, несколько старомодные. Она предпочитает считать их вечными.

Конечно, она могла бы пойти в городскую библиотеку и получить Понимание, которое тут же позволило бы ей оценить это искусство во всем его блеске, но чего она тогда лишится? Какое-то не особо уважаемое умение или знание будет вытеснено, потому что у ее разума есть ограничения в отношении того, что он способен удерживать. Как и многие ее сородичи, она сжилась с тем, кто она такая, и не желает изменяться, если это не абсолютно необходимо.

Она сохраняет неподвижность, сколько может, вежливо глядя на все усложняющуюся конструкцию. Хотя она ощущает нарастающее и дрожащее восхищение зрителей, но сознает только, что это ей оно недоступно. Наконец она просто больше не в состоянии оставаться в толпе под этим высоким шатровым сводом и уползает как можно незаметнее. В конце концов, это ее ночь. Никто ей ни в чем не откажет.

Выйдя наружу, она оказывается в центре громадного городского района – научного центра Семи Деревьев. Ощущая потребность в высоте и чистом воздухе, она начинает подниматься по паутинам и ветвям, пока над ней не оказывается темное небо. Она ищет взглядом яркие точки – звезды. Обучение и Понимание говорят ей, что они настолько далеко, что понятие реального расстояния становится бессмысленным. Однако она помнит ночи, проведенные на природе (дикая природа по-прежнему существует, несмотря на рост паучьих городов и структур их обеспечения). Вдали от постоянного сияния биолюминесцентного городского освещения звезды кажутся четкими и такими близкими, что дотронуться можно.

А вот здесь она едва их различает: все вокруг расцвечено сотней оттенков зеленого, синего и ультрафиолетового. Странно, что ей, чья работа ставит ее на самое острие научного прогресса, кажется, будто жизнь опережает ее, реально оставляя позади.

Она носит в себе Понимания, которые когда-то имела какая-то давняя охотница-прародительница, чья жизнь была непрестанным трудом: ей приходилось напрягаться, чтобы прокормить себя и свою родню, сражаясь с теми древними врагами, что сейчас благополучно одомашнены, полностью истреблены или вытеснены в самые далекие уголки мира. Порция – эта Порция – может оглядываться на упрощенные и даже романтизированные воспоминания, которые она унаследовала, и мечтать о менее сложной жизни.

Снизу до нее доходят отголоски движения: кто-то карабкается к ней наверх. Это Фабиан. Ее Фабиан – просто один из бесчисленных самцов, получивших это имя в честь великого освободителя. Он – один из двух самцов ее команды в двенадцать лиц и ее личный помощник, избранный за быстрый ум и ловкое тело.

«Просто слов нет, да?»

Он умеет находить нужные слова – и не имеет значения, идет ли речь об идущем внизу представлении или об огромном подсвеченном клубке города вокруг них. Завтра будет вершиться история.

Фабиан танцует для нее, потому что почувствовал ее грусть, а небольшая вечерняя доза лести и внимания поможет ей завтра. Вдали от толпы он исполняет для нее древний ритуал ухаживания их вида – и его ухаживания принимают. Моногамия – вернее, моноандрия – не слишком хорошо знакома паукам, но некоторые пары привыкают друг к другу. Фабиан танцует только для нее, а она отвергает заигрывания всех остальных.

Как всегда на вершине действа, когда он кладет к ее лапам свое подношение, она ощущает идущий из самой глубины позыв довести дело до фатального итога. Однако это тоже часть происходящего, которая добавляет остроты и силы и быстро подавляется ее цивилизованной натурой. В эти дни подобного почти не случается.

Действо внизу также достигает апогея. Позднее творцы все это разберут: поглотят полосы паутины, уничтожат свой шедевр. Искусство, как и очень многое в этой жизни, недолговечно.

* * *

В другой части города – в научно-исследовательском центре, который также служит храмом Большого Гнезда для все уменьшающегося числа прихожан, по-прежнему испытывающих необходимость принять непознаваемое, – Бьянка деловито завершает последние приготовления. Она не входит в элитную команду Порции, но участвовала в подготовке миссии в целом. Ее интерес к завтрашнему отправлению почти материнский, ибо именно она была движущей силой позади многого, что вот-вот произойдет. Ее истинные намерения отличаются от того, что думают об этом окружающие (ничего бесчестного), но она обладает необычным умом, способным мыслить шире и заглядывать дальше.

Бьянка – прирожденный эрудит, что в данном контексте означает ее способность принять гораздо больше Пониманий, чем доступно обычному пауку. В отличие от Порции, она часто изменяет свой разум. Ядром ее личности, по ее мнению, является умение и желание учиться, а не какая-либо отдельная способность, которую она ненадолго усваивает. В данный момент она – опытный радиооператор, химик, астроном, артефактор, теолог и математик. Ее разум до отказа набит сложным переплетением знаний.

Сейчас, когда все ее родичи давно спят, она проверяет и перепроверяет свои расчеты и создает верификационную архитектуру для муравьиной колонии, чтобы там смоделировали и заново проверили ее цифры.

Ее новообретенная теология объединяется с основополагающей разумностью ее естества, одаряя ощущением благоговения и преклонения относительно предстоящего предприятия. Понятие спеси ей не вполне доступно, но она близка к этому чувству сейчас, когда в одиночестве своего центра управления мысленно проходит по всем сложным стадиям своего плана.

Она обладает редкой способностью, которая позволяет ей оглянуться назад на бесчисленные поколения борьбы и роста и оценить лепты всех тех Порций, Бьянок и – да, Фабианов, внесенные в течение их жизни. Каждый вложил новые Понимания в сумму паучьих знаний. Каждый стал узлом в прирастающей паутине прогресса. Каждый проложил путь на шаг дальше своих предков. Во вполне реальном смысле Бьянка – их дитя, продукт их знаний, отваги, открытий и жертв. Ее разум полон живым знанием мертвых предков.

Она очень живо и ясно понимает, что стоит на спинах гигантов и что ее спина тоже будет достаточно сильной, чтобы выдержать вес множества будущих поколений.

* * *

На следующее утро Порция и ее команда собираются дальше того места, где заканчиваются городские строения, – в центре огромного фермерского участка, среди рядов низкорослых бородавчатых деревьев, уходящих к горизонту и разделенных пожарозащитными полосами и протоптанными сельскохозяйственными муравьями дорогами. Погода стоит отличная: облачная, но почти безветренная, как и предсказывалось. Этот момент уже дважды откладывали из-за неблагоприятных условий.

Порция напряжена и неподвижна. Остальные справляются с нервозностью каждый по-своему. Кто-то прижимается к земле, кто-то бегает туда-сюда, некоторые устраивают драчку или несут глупости, лихорадочно топоча лапами.

Виола, их командир, переходит от одного к другому, успокаивая прикосновением, поглаживанием, движением педипальп.

Первым Небесное Гнездо видит Фабиан.

Даже на таком расстоянии оно кажется нелепо громадным, величественно паря над Большим Гнездом словно мираж. Громадная серебристая махина его корпуса имеет триста метров в длину, заставляя казаться крошечной подвешенную под ним длинную узкую гондолу. Позднее они раздуют оболочку вдвое, чтобы отношение веса к подъемной силе достигло необходимого максимума.

Пауки планировали на полосках шелка со времен, уходящих за Понимания, а все возрастающая разумность привела к множеству усовершенствований этого искусства. Тем временем химический синтез позволяет им получать сколь угодно много водорода. Благодаря использованию шелка и легкой древесины даже экспериментальные летательные аппараты тяжелее воздуха и оснащенные двигателем получаются легкими как перышко и летучими. Постройка дирижаблей прижилась легко.

Полетная команда дублеров сбрасывает на землю причальные канаты в несколько сот метров длины. Радуясь возможности наконец-то приступить к действиям, Порция и ее товарищи быстро лезут наверх: подъем пустячный. Далее следует короткая церемония передачи аппарата от временного капитана Виоле, после чего запасные пилоты спускаются вниз по канатам, оставляя Небесное Гнездо новым обитателям.

Этот дирижабль – триумф техники: достаточно прочный, чтобы выдерживать турбулентность нижних слоев атмосферы, и в то же время, при полном заполнении корпуса, он способен достигать прежде недоступных высот. Аэродинамический профиль аппарата может изменяться с помощью натяжения строп внутреннего каркаса. Дирижабль уже начал подъем под усиливающимся ветром – и его конфигурация перестраивается автоматически, а команда тем временем только устраивается на борту.

Их цель находится настолько далеко над миром, что это даже трудно охарактеризовать словом «высота». И даже после ее достижения самому отважному члену команды предстоит еще более дальний путь. Порции.

Виола убеждается, что ее подчиненные на месте, после чего присоединяется к Порции в передней части цилиндрической кабины, глядя сквозь едва заметное мерцание на уходящую вниз землю. Корпус уже начал увеличиваться, раздуваться от новых порций водорода, а его передняя кромка сглаживается до обтекаемой формы. Небесное Гнездо поднимается все быстрее и быстрее. Здесь находятся радио и главный терминал корабельного мозга.

Виола вкладывает педипальпы в парные углубления на кафедре – и Небесное Гнездо докладывает ей о своем самочувствии и о состоянии всех его составных частей. Это почти как разговор по радио, почти как разговор с живым существом. Виола однажды говорила с Посланником – и общение с Небесным Гнездом ощущается почти так же.

Крошечные усики подергиваются и касаются чувствительных волосков ее педипальп, передавая ей информацию с помощью прикосновений и запаха. Двое ее пилотов дежурят рядом, готовые отдавать химические приказы установленному здесь же терминалу, который быстро передаст их по всему кораблю.

Непрерывные расчеты, которые нужны, чтобы доставить объект из тончайшего шелка и водорода в верхние слои атмосферы, были бы трудны даже для эрудита-Бьянки, и потому она наделила летательный аппарат способностью мыслить самостоятельно: это терпеливый, преданный своему делу разум, подчиняющийся приказам пауков из команды. Дирижабль кишит муравьями. Этот их вид очень мелкий – рабочие особи достигают максимум двух сантиметров, – но они выведены приспособленными к сложному программированию. На самом деле колония сама себя программирует: ее основная архитектура позволяет получать прямую информацию о состоянии дирижабля и постоянно на нее реагировать без вмешательства экипажа.

Хотя муравьи способны проникнуть куда угодно, их скорость была бы слишком низкой, чтобы координировать постоянные метаморфозы корабля. Паучья биоинженерия решает эту проблему с помощью клонированной ткани. Уже много поколений искусственные мышцы используются в качестве движителя кабин монорельса, а Бьянка изобрела искусственные нейронные сети, связанные с химическими заводами. В результате этого муравьям в гондоле не надо ходить к другим далеко отстоящим друг от друга элементам своей колонии. Вместо этого они отправляют сигналы по корабельным нервам, и эти сигналы превращаются в химические инструкции на других терминалах. Нейронная сеть – одновременно неживая и живая – является частью колонии, словно некая странно сверхспециализированная каста. Муравьи даже способны изменять ее сложное строение, разрывая одни связи и способствуя созданию других.

Наверное, Бьянка единственная из пауков гадает, не настанет ли день, когда создание, которое она построила – или, возможно, вывела, – переступит границу, отделяющую нечто рассчитывающее, но не осознающее, и то, что она сама признала бы как истинный разум. Такая перспектива, которая, скорее всего, встревожит ее соратников, когда они о ней задумаются, уже довольно давно занимает ее мысли. По правде говоря, ее нынешний личный проект как раз связан с ее наиболее умозрительными рассуждениями на эту тему.

На борту Небесного Гнезда команда готовится кусловиям верхних слоев атмосферы. У гондолы двойной корпус, и воздух, заключенный между двумя шелковыми оболочками, создает изоляцию, которая им понадобится в разреженной атмосфере. Наружная оболочка соткана из серебристо поблескивающей нити – органического материала, который рассеивает и отражает солнечный свет.

Небесное Гнездо несет их к прозрачному слою облаков. Два члена команды облачаются в костюмы из легкого шелка, чтобы пройти через шлюз и проверить работу божественных машин (их так назвали потому, что в их основу легла идея, вроде как полученная напрямую от Посланника). До того как это было декларировано как часть древнего божественного наказа, никто даже не задумывался о движении вращения. И вот теперь биоэлектрические поля раскручивают пропеллеры из легкого металла, уверенно отделяя Небесное Гнездо от земли.

Часть команды собирается у мерцающих окон, глядя на город, который из громадной полосы многослойной цивилизации съеживается до неопрятной закорючки, похожей на узелковый рисунок ребенка. Настроение у всех приподнятое, возбужденное. Порция – единственная, кто его не разделяет. Она остается серьезной, внутренне сосредоточенной, пытаясь приготовиться к своему заданию. Она ищет уединения и тщательно вяжет и распускает мантру, которая прошла с ее народом сквозь века, – древнюю, успокаивающую математику первого Послания. Причина не в том, что она придерживается атавистической истинной веры: просто эта традиция ее утешает и успокаивает, как и ее далеких предков.

В передней кабине Виола дает отмашку своему радиооператору, и они отправляют сигнал, что все в порядке. В районе Большого Гнезда Бьянка получит их сообщение, а потом отправит собственное, но не Небесному Гнезду, а дальше.

Бьянка окликнет Бога простым сообщением: «Мы идем».

### 6.2 Старик в суровый сезон

Он проснулся от запаха горелого. Мгновение он лежал, ощущая, как слабая вонь перегревшегося прибора проникает ему в ноздри, начиная думать, совершенно спокойно: «холодный сон, горячий запах, холодный сон, горячий запах, забавно»…

Тут он понял, что это совсем не забавно. Это прямая противоположность забавному, и он снова лежит в гробу, только на этот раз похороны стали кремацией, а он пришел в себя в самый неудачный момент.

Он открыл рот, чтобы закричать, но беспомощно закашлялся от едкого дыма, наполняющего его крошечный кусочек мира.

А потом под его напряженными руками крышка открылась с визгом гнущегося металла и ломающегося пластика. Казалось, он на мгновение обрел сверхчеловеческие силы.

Холстен завопил, без слов, даже без особых эмоций: в этом крике не было ни страха, ни ликования, ни изумления. Это был просто шум, громкий и бессмысленный, словно его рот сохранил настройку на мертвую частоту. Лягаясь и цепляясь, он перевалился через бортик стазис-камеры – и на этот раз никто его не поймал.

Тяжелое падение помогло ему окончательно прийти в себя – и обнаружить, что он лежит на полу в спальне основной команды, чувствуя себя не просто дураком, а дураком, которому больно и у которого есть зрители. Там оказались три человека, которые благоразумно отступили, когда он выдирался на свободу. Секунду ему даже не хотелось на них смотреть. Это могли оказаться бунтовщики. Это могли оказаться странные гюиниты, готовые принести его в жертву своему мертвому, но вечно живущему кибернетическому богу. Это могли быть замаскированные пауки. В этот момент ему казалось, что ничего хорошего от окружающих его людей ждать не приходится.

– Классицист доктор Холстен Мейсон, – произнес голос… женский голос. – Ты отзываешься на твое имя?

– Я… Да, а что?

Вопрос балансировал между нормальным и странным.

– Отметьте как положительный, – произнес мужчина. – Доктор Холстен Мейсон, встань, пожалуйста. Тебя перемещают. Причин для тревоги нет, но твоя стазис-камера стала нестабильной и нуждается в ремонте. – В этой речи не было никаких поправок на то, что этим шутам только что пришлось срывать крышку гроба, чтобы добраться до его мясной начинки. – Тебя проведут к другой камере и вернут в стазис, или, при отсутствии работающих камер, тебе предоставят временное жилище до того момента, когда такая камера появится. Мы понимаем, что тебе это неприятно, но заверяем, что делается все, чтобы восстановить нормальную работу корабля.

Наконец Холстен на них посмотрел.

На них были корабельные костюмы – и это радовало. Он почти ожидал, что они окажутся одетыми в шкуры и кожу, что было бы вдвойне неприятно, поскольку на «Гильгамеше» в изобилии водилось только одно животное.

Тут были две женщины и один мужчина – и они выглядели неожиданно аккуратно и опрятно. Секунду он не мог понять, почему их присутствие настолько его встревожило. А потом до него дошло, что, будь это какая-то неожиданная авария, они должны были выглядеть встрепанными и усталыми, а мужчина еще и небритым. С другой стороны, костюмы на них были явно не новыми: поношенными, обтрепавшимися и не один раз штопанными.

– Что происходит?

Мужчина, выдавший успокоительные фразы, снова открыл рот, но Холстен вскинул руку, чтобы он замолчал, и с трудом встал.

– Да-да, понял. Так что происходит?

– Будь добр пройти с нами, доктор Мейсон, – сказала ему одна из женщин.

Он обнаружил, что его руки сами сжались в жалкие кулачки и он пятится.

– Нет… Нет, мне надоело, что каждые полвека меня вытаскивает очередная банда клоунов-полудурков с идиотскими планами и ничего мне не объясняет. Говорите, что происходит, а иначе… клянусь, иначе я…

А вот тут была проблема, потому что он – что? Что иначе сделает великий Холстен Мейсон? Устроит крошечную истерику здесь, в бесконечном космосе? Вернется в свой гроб без крышки, сложит руки на груди и притворится, будто спит мертвым сном?

– Клянусь, я… – снова начал он, но без уверенности.

Троица обменялась взглядами, пытаясь общаться с помощью гримас и выгнутых бровей. Они хотя бы пока не пытались никуда его тащить. Он отчаянно обвел взглядом камеры основной команды, пытаясь что-то понять.

По крайней мере половина камер стояла открытыми. Некоторое количество оставалось закрытыми, и пульты на их крышках демонстрировали прохладно-голубой свет нормальной работы. Еще какое-то количество переходило в зеленый или даже в желтый, который, видимо, был и на его собственной. Он подошел к одной из них и посмотрел на лицо мужчины, который, насколько он помнил, входил в команду Карста. На пульте было несколько тревожных огоньков, которые, как предположил Холстен, на каком-то уровне сигнализировали о дурном.

– Да, – пояснила одна из женщин, заметив его взгляд, – у нас много работы. Приходится расставлять приоритеты. Вот почему мы просим вас пройти с нами.

– Послушай… – Холстен чуть подался к ней, чтобы прочесть имя на ее костюме, – Эйлен, я хочу знать, какова ситуация с «Гилли» и… Ты не Эйлен. – Потому что он вдруг вспомнил настоящую Эйлен, одну из научников: женщину с резкими чертами лица, которая не ладила с Вайтес… да и вообще ни с кем.

Он снова начал пятиться.

– Сколько прошло? – вопросил он.

– С какого момента?

Они медленно к нему приближались, словно стараясь не спугнуть нервного зверька, обходили сломанный гроб, чтобы взять его в клещи.

– С тех пор как я… как Гюин…

Но откуда им знать. Скорее всего, они даже не помнят, кто такой Гюин, – или, может, он стал каким-то демоном в их мифологии. Это были люди, родившиеся на корабле, дети «Гильгамеша». Все эти гладкие речи, костюмы, напускная компетентность – это все игра. Они просто обезьяны, подражающие своим давно исчезнувшим образцам. «Новая стазис-камера», к которой его отведут, уничтожив настоящую, окажется простой коробкой с прикрепленными к ней немногочисленными проводками – гробик культистов из груза, построенный доверчивыми дикарями.

Он быстро огляделся в поисках того, что можно было бы использовать как оружие. Поблизости ничего не оказалось. У него появилась безумная идея: разбудить других членов основной команды, вытащить безопасника в качестве монструозного пугала, чтобы их прогнать. Он предчувствовал, что его преследователи вряд ли будут терпеливо ждать, пока он соображает, как именно это сделать.

– Пожалуйста, доктор Мейсон, – терпеливо проговорила одна из женщин, словно он – какой-то старый маразматик, отказывающийся вернуться в постель.

– Вы не знаете, кто я! – проорал им Мейсон, а потом присел – и каким-то образом снова выпрямился уже с обломанной крышкой стазис-камеры. Ее несбалансированный вес стал для него странным уверением в том, что в этом мире есть нечто надежное, что он может контролировать.

Он ее бросил. Позднее он вспоминал это с изумлением, наблюдал за тем ярящимся незнакомцем, в которого вдруг превратился, швыряющим неуклюжий снаряд через открытый гроб прямо в них. И он попал точно в цель, ударив по их поднятым рукам, отбросив в сторону, – а потом промчался мимо них в расстегнутом на спине корабельном костюме и выскочил из стазис-спальни.

Он совершенно не представлял себе, куда можно направиться, и потому просто бежал вперед, спотыкаясь и шатаясь, проносясь по коридорам, которые он помнил – но которые в его отсутствие превратились в нечто странное и поломанное. Повсюду видны были снятые панели, открытая проводка – частью даже вырванная или перерезанная. Кто-то вспарывал «Гильгамеш» изнутри, обнажая его органы и внутреннее устройство в бесчисленных узловых точках. Холстен невольно представлял себе организм, распадающийся на последней острой стадии какого-то заболевания.

Впереди показались еще два человека – опять прилизанные незнакомцы в оранжевых корабельных костюмах. Они возились в путанице проводов, но резко выпрямились на крики, долетавшие из-за спины Холстена.

Он понял, что ему придется прорываться через них. На этом этапе его единственной надеждой было продолжение бега, потому что так он хотя бы сможет оказаться где-нибудь еще. Здесь он оставаться не мог. «Здесь» было явно громадным и тонко устроенным космическим кораблем, который разрывали изнутри… и как после этого кто-то из них сможет выжить?

«Что случилось? – отчаянно спрашивал он себя. – Лейн пыталась прекратить инфицирование Гюином. Я ничем помочь не мог. В результате мне пришлось снова заснуть. Так как все дошло до подобного?»

У него было такое ощущение, будто им овладевает какой-то дотоле неизвестный недуг – некий эквивалент укачивания, вызванный слишком большим количеством не связанных между собой эпизодов истории, запихнутых в его тесное личное время.

«Значит, это конец? Неужели это конец всему человечеству?»

Он уже приготовился к тому, чтобы отпихнуть плечом оказавшихся у него на пути дикарей, но они не стали преграждать ему дорогу, так что он проковылял мимо, поймав их недоумевающие взгляды. На секунду он увидел себя их глазами: выпучивший глаза старик, натыкающийся на стены, сверкающий голым задом.

– Доктор Мейсон, подожди! – кричали ему вслед, но ему нельзя было ждать.

Он бежал и бежал, пока они наконец не прижали его к стене в обсерватории, где звезды плыли у него за спиной, словно он собирался угрожать им, что выпрыгнет наружу.

К этому моменту их было больше трех: на суматоху собралось уже не меньше дюжины, новые мужчины и женщины – и все незнакомые, в старых корабельных костюмах с мертвыми именами на них. Они настороженно наблюдали за ним, хотя деваться ему было уже некуда. Те трое, что его разбудили, были заметно опрятнее остальных, чьи костюмы и лица выглядели более обжитыми. «Комитет по встрече, – сухо подумал он. – Из награжденных за лучший наряд дикарей за кто его знает какой сейчас год».

– Что вам надо? – спросил он, задыхаясь – с таким чувством, словно он один противостоит всей вселенной.

– Нам нужно перевести тебя в камеру… – начал было мужчина из комитета по встрече тем же жизнерадостным, спокойным и неестественным тоном.

– Нет, – возразил кто-то. – Я же говорил тебе: не этого. Насчет этого есть специальные указания.

«Ну да, конечно».

– Ну, так скажите, – обратился к ним Холстен, – скажите, кто вы на самом деле. Вот ты! – Он ткнул пальцем в не-Эйлен. – Кто ты такая? Что стало с настоящей Эйлен, если ты оказалась в ее шкуре… одежде, ее одежде? – Он чувствовал, как в нем пытается вырваться на свободу глубоко загнанное безумие. Эта толпа из серьезных вежливых людей в краденых корабельных костюмах уже пугала его сильнее, чем мятежники, сильнее, чем оборванные культисты. И почему все всегда вот так? – Что с нами не так? – Только по их лицам он понял, что произнес это вслух, но остановить поток слов уже не мог. – Что с нами такое, что мы не можем жить в этой гребаной яичной скорлупе корабля, не набрасываясь друг на друга? Почему нам надо обязательно кем-то командовать, кому-то лгать, кому-то вредить? Кто вы такие, чтобы говорить мне, где мне быть и что делать? Что вы творите с бедным «Гильгамешем»? Откуда вы все, уроды, взялись?

Эти последние слова вырвались у Холстена пронзительным воплем, которому он сам ужаснулся: что-то в нем сломалось и больше не поддавалось контролю или ремонту. Секунду он с открытым ртом смотрел на свою аудиторию из молодых и чужих людей, и все – в том числе и он сам – ждали, скажет ли он еще что-то. Вместо этого он почувствовал, как его губы кривятся и дергаются – и из его груди начали рваться болезненные рыдания. Это было слишком. Слишком. Ему пришлось переводить безумные речи многотысячелетнего ангела-хранителя. Его похищали. Он видел чужой мир, полный земных кошмаров. Он боялся. Он любил. Он был знаком с человеком, который хотел стать Богом. Он видел смерть.

Последние недели выдались тяжелыми. У вселенной были целые столетия, чтобы поглотить потрясения, а у него – нет. Его будили и брали в плен, будили и брали в плен – а жесткий стазис не давал возможности восстановить равновесие.

– Доктор Мейсон, – проговорил один из них с неумолимой, жестокой вежливостью. – Мы – техподдержка. Мы – команда.

А та женщина, которую он выделил, добавила:

– Эйлен была моей бабушкой.

– Техподдержка? – выдавил Холстен.

– Мы ремонтируем корабль, – пояснил другой юноша, невероятно серьезно.

Новая информация кружилась у Холстена в голове, словно стая летучих мышей, пытающихся выбраться наружу. «Техподдержка. Бабушка. Ремонт».

– И сколько времени, – спросил он дрожащим голосом, – уйдет на ремонт корабля?

– Столько, сколько нужно, – ответила внучка Эйлен.

Холстен сел на пол. Вся сила, ярость, уверенность и страх – все утекало из него настолько ощутимо, что ему казалось, что вокруг него должна собраться видимая лужа растраченных эмоций.

– Почему я? – прошептал он.

– Твоя стазис-камера требовала немедленного внимания. Тебя пришлось будить, – сказал мужчина из комитета по встрече. – Мы собирались найти тебе место для ожидания, пока приготовят новую камеру, но теперь…

Он посмотрел на одного из своих товарищей.

– Особые распоряжения, – подтвердил один из недавно появившихся.

– Попробую угадать, – вмешался Холстен. – Ваше начальство хочет меня видеть.

Он понял, что угадал, хотя они воззрились на него чуть ли не благоговейно.

– Это Лейн, да? – проговорил он уверенно, но слова внезапно разбудили острые сомнения. «Моя бабушка», – сказала не-Эйлен. И где сейчас Эйлен? – Иза Лейн? – добавил он и услышал, что голос у него снова дрожит. – Говорите!

В их взглядах он увидел себя: перепуганного человека, оказавшегося в чужом времени.

– Идем с нами, – попросили они.

И на этот раз он пошел.

### 6.3 Причащение

Бьянка прежде уже разговаривала с Посланником и усвоила набор Пониманий, подаренных исследователями, которые перевели долгую историю контактов с искусственным богом в легко поддающийся анализу формат. Бьянке эти результаты представляются крайне любопытными – и она сомневается, чтобы кто-то до нее приходил бы к таким же выводам.

Посланник явно представляет собой разумную сущность, находящуюся на орбите вокруг ее планеты на удалении приблизительно трехсот тысяч километров. Наиболее ранние из существующих Пониманий отмечают, что в течение неизвестного периода времени Посланник отправляла на планету радиосигнал, состоявший из ряда математических последовательностей. Относительно недавно (с точки зрения истории) одна из предшественниц Бьянки отправила ответное послание, положившее начало странному и неудовлетворительному диалогу.

Именно характер этого диалога не давал Бьянке покоя. Она размышляла над опосредованным опытом тех, кто были раньше, ощущала их далекую убежденность в том, что странный голос, который они слышали, принадлежит какому-то разуму, и этот разум глубоко заинтересован в развитии ее вида, нацелен на общение и имеет какие-то более широкие намерения. Эти выводы представляются неоспоримыми. На основе полученных Пониманий Бьянка также убеждается в том, что ее предки также построили целый ряд убеждений, которые при взгляде назад выглядят не столь достоверными. Многие поверили, что Посланник также ответственна за само их существование, и сама Посланник активно эту веру подпитывала. Более того, они верили, что Посланника волнует их процветание и что тот план, которому они следуют так старательно (и позднее с такими затратами), когда они его поймут, принесет им огромную пользу.

Бьянка обдумала все это и обнаружила, что факты, которые бы это подтверждали, отсутствуют. Она знает, что многие представители ее вида по-прежнему привязаны к Храму и вере в то, что Посланник каким-то образом о них заботится, хоть эта вера и стала лишь слабой тенью того фанатизма, который когда-то существовал. Ввиду этого она высказала свои выводы относительно тактично, однако дала ясно понять, что традиционный, устаревший взгляд на Посланника как на представителя их вида, только в большем масштабе – как на какого-то великого паука в небе – нелеп.

Она не может спорить с тем, что Посланник – это сущность с огромным интеллектом. Возможно, этот интеллект превосходит их собственный, но об этом судить трудно, потому что она может только прийти к заключению, что этот интеллект очень отличается от ее собственного. Посланник явно считает само собой разумеющимся очень многое из того, что Бьянка, как бы она ни напрягала свой разум, понять не может. И наоборот, очень многое из того, что говорилось Посланнику, явно было либо неправильно понято Богом, либо встречено полным непониманием. Некоторые понятия, очевидные даже самому невежественному паучонку, явно ускользают от Посланника.

И все это, конечно, происходит при существовании общего языка, с огромным трудом созданного на обоих концах радиоволны. Следовательно, Бьянка не первая считает, что Посланник отнюдь не всевидяща и всезнающа. Ей приходится нащупывать путь, приходится искать понимание – и очень часто безуспешно.

Особо мало понимания обнаруживается в основных вопросах повседневности. Посланник явно не в курсе большей части событий, которые происходят на планете, вокруг которой пролегает ее орбита. Более того: описательные средства обычно не срабатывают. Сущность способна довольно примитивно воспринимать визуальные описания, однако любой язык, окрашенный богатым сенсориумом паука – осязанием, вкусом, – при переводе теряется. Наиболее легко передаются цифры, расчеты, уравнения: арифметика и физика.

Бьянка знакома с подобным общением по другим источникам. В океане процветает цивилизация ракообразных, с которой ее вид время от времени контактирует. Со временем был выработан примитивный язык жестов, а подводное государство ротоногих пережило собственные драмы и кризисы, перевороты, путчи и революции. Теперь у них имеются радио и собственные ученые, хотя их технологии ограничены окружающей их средой и их слабой способностью управлять этой средой. Они совершенно чужды друг другу, не только из-за их водного образа жизни, но из-за их приоритетов и понятий. Единственное, что Бьянка может свободно с ними обсуждать, – это математика, к которой ротоногие питают истинную страсть.

Много лет она потратила на то, чтобы усовершенствовать и развить сложную архитектуру муравьиных колоний, создавая инструмент, необходимый для ее революционных экспериментов. Самые сложные системы, такие как саморегулирующаяся колония, управляющая полетом на Небесном Гнезде, основаны почти исключительно на принципах математики, и их химическая архитектура способна воспринимать числовую информацию и действовать на ее основе, вплоть до выполнения сложных расчетов, проводящихся внутри муравьиного организма и в нейронах отдельных муравьев.

Бьянку не оставляет мысль о теоретическом сходстве между Посланником и такой муравьиной колонией, которая стала достаточно продвинутой и сложной. Не будет ли коммуникация с обеими ощущаться одинаково?

В данный момент активная коммуникация с Посланником строго ограничена. Всегда имеются странные секты: дома-рецидивисты, которые каким-то образом вскормили неправильное Понимание и были им поглощены. Так как любой ответ Посланника получает почти вся планета, таких затаившихся фанатиков быстро выявляют и затравливают, как только обнаруживается, что кто-то установил неавторизованный контакт с Богом. Крупные города имеют право решать, кому дать доступ к Посланнику. Тем не менее некоторые храмы пытаются обнаружить божественную истину в том непонятном плане, который по-прежнему время от времени умоляюще транслируется. Однако в основном этой привилегией могут пользоваться любознательные ученые, и Бьянке пришлось планировать, интриговать, льстить и оказывать услуги, чтобы купить себе возможность свободного и откровенного обмена мнениями.

Небесное Гнездо успешно осуществляет свою историческую миссию, неуклонно поднимаясь все выше. Бортовая колония отправляет Бьянке отчеты на выделенной радиочастоте, подтверждая, что все хорошо, а данные еще с трех удаленных передатчиков триангулируют положение воздушного судна. Это – простой этап пути. Если погода не приподнесет сюрпризов, Небесное Гнездо достигнет своего рабочего потолка по расписанию.

Посланник уже поднимается над горизонтом, и Бьянка отправляет Ей сигнал, приглашая к диалогу. Она включает в свое послание нужное количество формальных оборотов, которые когда-то использовал Храм: не потому что считает их необходимыми, а потому что Бог лучше относится к тем, кто изображает должное смирение.

Посланник достаточно терпелива, чтобы пережить многие поколения пауков, а Ее мысли настолько весомы, что не принимают в расчет события, происходящие внизу, – по крайней мере, так гласит теория. Бьянка не особо в это верит. Конечно, нельзя отрицать, что, несмотря на превратности судьбы, постигающие Храм, Посланник продолжает призывать его паству продолжать работу над своим механизмом. Требования стали еще настойчивее после того, как ученые пару поколений назад по сути перестали продвигаться в переводе пожеланий Посланника: ни вера, ни изобретательность не позволяют преодолеть пропасть между божественной волей и пониманием смертных. Бьянка прекрасно осведомлена об угрозах и проклятьях, приходивших с высоты. Посланник вещала о приближении ужасной катастрофы. Сейчас ученые считают, что это была всего лишь грубая попытка заставить их направлять ресурсы на невозможное предприятие.

Бьянка опять-таки в этом не уверена. Ей достался дар смотреть на проблемы под неожиданным углом и представлять себе радикальные варианты.

Она полагает, что трудность сейчас заключается не в том, чтобы понять Посланника, а в том, чтобы добиться понимания от Посланника. Ей необходимо пробиться через то, что представляется прочно укоренившимся ходом мысли. Исторические примеры – смутно помнящиеся сквозь дымку Понимания – показывают, что Посланник не всегда была настолько упертой. Она стала такой из-за одержимости или бессилия. «Или, возможно, от отчаяния», – размышляет Бьянка.

Она намерена показать Посланнику нечто новое.

Один из гигантов, на плечах которых она стоит, – это еще живая коллега, вырастившая колонию видящих муравьев. Зрение у них слабое (по сравнению с пауками), однако отдельные точки того, что видит колония, с помощью страшного математического усилия можно собрать в полную картинку. Более того: эту картинку можно перекодировать в сигнал. Код прост: последовательность темных и светлых точек, разворачивающаяся спиралью из центральной точки, создает более широкую картину. Более универсальной системы Бьянка придумать не в состоянии.

Она как раз закончила кодировать изображение, полученное ее рабочей колонией. Вполне естественно, это вид самого Небесного Гнезда, запечатленный в тот момент, когда оно начало подниматься над городом.

Она сообщает Посланнику, что намерена передать изображение. Явного знака того, что ее поняли, нет – молящая тирада Бога продолжается без перерыва, – но Бьянке остается только надеяться, что какая-то часть небесного присутствия ее поняла. После этого она дает своей колонии сигнал запустить передачу, зная, что несколько сотен лучших умов ее вида будут ждать ответ.

Посланник замолкает.

Бьянка не может сдержать возбуждения и лихорадочно носится по тканым стенкам помещения. Хотя это не та реакция, на которую она рассчитывала, это все-таки реакция.

А потом Посланник говорит, запрашивая уточнения. Научный мир затаил дыхание. Бог хотя бы поняла, что происходит нечто новое, и ответила в том странном безэмоциональном стиле, который Бьянка помнит по древним разговорам, когда Она обучала Своих избранных этому общему языку. Это Бог в своем самом процессуальном режиме пытается понять, что было сейчас получено.

Бьянка повторяет разъяснения снова и снова. Посланник способна понять, что переданная информация должна представлять собой визуальную картинку, однако ее расшифровка кажется непреодолимой. В итоге Бьянка разбивает задачу на простейшие элементы, подводя всю операцию предельно близко к универсальной математике, отправляя формулы для описания спирали (которая является ошеломляюще очевидным способом прочтения изображения).

Бьянка почти физически ощущает тот момент, когда ось божественного понимания смещается. Спустя мгновение приходит ответ, и она узнает, что в языке Бога уже имеется слово, означающее воздушное судно.

К этому моменту Посланник уже ушел за горизонт, но Бог ненасытна. «Покажи еще!» Требование совершенно ясное, однако Бьянка связывается со своими коллегами и предостерегает против дальнейшей подкормки огня. Втайне она просто не хочет уступать свою новообретенную привилегию – хочет оставаться той, кому удалось нарушить божественное хладнокровие. Она может продолжить разговор с Богом и на обратной стороне планеты, вручную передавая сигнал на другие передатчики, которые отправят его в космос, однако желает дождаться того момента, когда Бог вернется, чтобы говорить с ней напрямую, и ее коллеги неохотно склоняются перед ее неожиданным возвышением.

Посланник настойчиво бомбардирует планету требованиями новой информации, и за это время Бьянка приходит к поразительному выводу: Посланник не способна видеть, что происходит на планете прямо под ней. Посланник не только не всевидяща: несмотря на ее знакомство с понятием зрения, Она слепа! Радио – Ее единственное зрение.

Бьянка уже отправила своей муравьиной колонии еще одну картинку и передает ее, как только Бог возвращается в небо над ней. Это – достаточно простое изображение: вид Семи Деревьев изнутри, демонстрирующий сложное великолепие городских уровней и деловитую суету обитателей. Создатель закодированной картинки использовал ее в своих экспериментах в качестве проверочной.

Бог молчит.

Далеко в вышине Небесное Гнездо достигает запроектированной высоты и находит равновесие в верхних слоях атмосферы. Длина его оболочки достигла половины километра. Бьянка рассеянно следит за его продвижением, зная, что команда судна сейчас проверяет свои механизмы и процессы программирования колонии в условиях разреженной атмосферы, обеспечивая полную готовность к самому опасному этапу миссии, который предстоит выполнить Порции. Несмотря на двойную оболочку, изолирующую кабину, холод вызывает некоторый дискомфорт. Пауки могут в какой-то степени регулировать тепло своего тела и ускорять метаболизм, но при понижении температуры все равно становятся вялыми. Командующая полетом Виола докладывает, что работа идет медленнее, чем ожидалось, однако процесс остается в рамках допусков.

Бьянка все еще ждет. Успехи Небесного Гнезда отошли на второй план. Она заставила Посланника замолчать. Никто во всей истории ее цивилизации не смог сделать ничего подобного. Глаза всего мира устремлены на нее с осуждением. Так что она ждет.

### 6.4 Прозрение

Высоко над зеленой планетой, высоко над Небесным Гнездом и всеми другими успехами его трудолюбивых обитателей доктор Аврана Керн пытается примириться с тем, что ей только что показали.

Она уже видела этих тварей – этих прядущих, юрких чудовищ. Дрон, отправленный с «Гильгамеша», перед своей гибелью мельком видел такое. Камеры посаженного ею шаттла поймали изображение такого перед тем, как шаттл сгорел. Она знала, что в Мире Керн имеются твари – случайные твари, змеи в райском саду. Они не были частью плана – экосистемы, так тщательно построенной для того, чтобы стать домом для ее избранников.

Она многие века знала, что они там, – но обнаружила в себе почти неисчерпаемую способность не обращать на это внимания. Она могла в ужасе отшатнуться, вопрошая: «Что вы сделали с моими обезьянами?», но уже спустя десять лет почти забывала об увиденном – скрытые подпрограммы обволакивали это неприятное воспоминание, пока оно не переставало раздражать моллюска ее памяти. Электронные внутренности Наблюдательной гондолы завалены такими отброшенными воспоминаниями, осознаниями, которые ей невыносимо было оставлять частью себя. Это потерянные мысли о доме, которого она никогда не увидит, это изображения паукообразных чудовищ, это картинки пылающей бочки, столкнувшейся с атмосферой. Они ушли, вырезаны из ее функционирующего разума, но все-таки не потеряны. Элиза никогда ничего не выбрасывает.

Аврана неизменно возвращалась к уверенности, что ее планы на этот мир осуществились. И правда – что еще ей оставалось? Бессчетные века она вращалась по орбите в тишине, передавая равнодушной планете свои бесконечные экзаменационные вопросы. Бессчетные века она спала, пока стойкие системы Наблюдательной гондолы прилежно делали все возможное, чтобы предотвратить медленное наступление обветшания и неполадок. Когда Аврана просыпалась – все реже и реже, – то только содрогалась, ощущая равнодушие космоса.

Сами системы гондолы, работающие на минимальном потреблении энергии, делали все возможное для обеспечения работоспособности, однако приходилось идти на жертвы: она слепа, она распалась на фрагменты, она не знает, где заканчивается она сама и начинаются машины. Гондола стала домом множеств, где каждая подсистема приобретает грубую автономность: сообществом полоумных, отчаянно пытающихся не дать всему рассыпаться. И она сама – один из таких осколков. Она занимает виртуальное пространство, тесное и переполненное, словно курятник. Она, и Элиза, и много-много систем.

Пролет «Гильгамеша» – со всеми теми недостойными криками и мольбами, вплоть даже до колоссальных затрат энергии на посадку их незваного шаттла – все это кажется сном, словно якобы-люди заявились из какой-то параллельной реальности, имеющей к ней очень слабое отношение. Они только показали ей, что до их прилета она не знала, что такое отчаяние. Молчащая планета была предпочтительнее планеты, кипящей человеческой жизнью, потому что человеческая жизнь окончательно уничтожит вероятность успеха ее миссии. Пусть она будет вращаться вокруг планеты, пока Наблюдательная гондола не рассыплется, но у нее все-таки останется надежда на то, что ее подопытные обезьяны в конце концов окликнут своего творца. Отсутствие успеха еще не означало, что ее эксперимент провалился.

Она никогда не проверяла свои мотивы и приоритеты, не спрашивала себя, почему настолько несгибаемо настроена на осуществление этой миссии, несмотря ни на что. Когда она разговаривала с теми якобы-людьми из корабля-ковчега, она словно стала сразу двумя людьми: один помнил, каково это было – дышать и смеяться, а второй помнил о важности научных успехов и достижений. И она не могла точно определить, откуда взялась та, первая Аврана. Почему-то она казалась не похожей на нее саму.

А потом обезьяны ответили – и все изменилось.

Конечно, это произошло очень поздно. Запроектированные несколько столетий прошли, и срок службы, на который Наблюдательная гондола была рассчитана, давно истек. Тем не менее люди в те дни строили долговечные сооружения. Пусть даже обезьянам и понадобились сотни и даже тысячи лет, Аврана, Элиза и их мириады систем обеспечения были к этому готовы.

Однако они оказались такими тупыми, а их мышление – таким странным! Она все пыталась и пыталась, и часто ей казалось, что что-то стронулось с места, но у обезьян были свои идеи… такие странные идеи! Порой они не могли понять ее превосходящий разум. Порой она не могла их понять. Считалось, что обезьяны станут простой первой ступенью ко вселенной возвышения. Все заверяли ее, что они будут достаточно близки к людям, чтобы их можно было понимать, но все же будут отстоять достаточно далеко, чтобы оставаться валидным и достойным объектом изучения. Почему ей не удается сойтись с ними во взглядах?

Теперь она встречается с их взглядом. Всех восьми глаз.

Отправленная ей картинка – это безумная, фантастичная, многоуровневая запутанная конструкция из стяжек, канатов и замкнутых пространств, которые существуют только потому, что их скрепляют временные участки натяжения. Пауки там повсюду, запечатленные в момент передвижения. Слова, предшествовавшие этой картинке, были просты и ясны, не допуская ошибки: «Это мы».

Аврана Керн убегает в ограниченные глубины остатков своего разума, и оплакивает своих пропавших обезьян, и познает отчаяние, и не понимает, что делать.

Она советуется со своими консультантами – теми, кто делит с ней ее распадающееся обиталище. Отдельные системы сообщают ей, что по-прежнему выполняют свою работу. Главная система управления ведет журнал передач, отправленных с поверхности. Другие отслеживают движение небесных тел, отмеченных как представляющие интерес, в том числе и далекую – очень далекую – точку, которая называет себя последней надеждой человечества.

Она не останавливается, ища второй крупный фокус вычислений, с которым делит эту гондолу и с которым порой ей приходится договариваться. Там их легион, но у Наблюдательной гондолы есть два полюса, и сейчас она осторожно тянется ко второму.

«Элиза, мне нужна твоя помощь. Элиза, это Аврана».

Она прикасается к потоку мыслей той второй сущности, и на мгновение ее подхватывает бурный поток, который течет там непрерывно: «мои обезьяны где мои обезьяны мне уже не помогут мне холодно так холодно и Элиза никогда не приходит повидать не вижу не чувствую не могу действовать хочу умереть хочу умереть хочу умереть»… Эти мысли бессильно текут из испорченного разума, словно он пытается полностью себя опустошить, однако там неизменно находится что-то еще. Аврана отшатывается – и на одно жуткое, неподвижное мгновение осознает, что если то, к чему она прикоснулась, – это органический мозг, то «значит, я уже»… Однако у нее все-таки есть почти неисчерпаемая способность не обращать внимания, и это мгновение самоосознания проходит, а вместе с ним – и опасность озарения.

Она остается наедине с этим невыносимым изображением, восстановленным в ее разуме пиксель за пикселем.

Вот с чем она вела общение. Маска обезьяны снята, и вместо нее обнаружился вот этот шокирующий образ. Все надежды, которые она возлагала на свой великий проект, – в буквальном смысле единственное, что у нее оставалось во вселенной, – теперь разбились. На мгновение она пытается убедить себя, что ее человекообразные протеже все-таки где-то там прячутся от этой гнилостной цивилизации пауков, но ее разум больше не желает продолжать игры. Они сгорели. Теперь она вспомнила. Обезьяны сгорели, но вирус… сам вирус на планету попал. Это – единственное объяснение. Или, возможно, то, что она сейчас видит, могло бы возникнуть спонтанно при наличии миллионов лет нужных условий. Вирус стал катализатором, сконденсировавшим этот период до считаных тысячелетий. Действующая сила, которая должна была обеспечить ее триумф, вместо этого обеспечила появление чего-то жуткого и странного.

Она колеблется с принятием решения. Ей ясно виден путь отрицания: те сварливые обезьяноподобные существа с «Гильгамеша» в конце концов вернутся и положат всему этому конец – бездумно, как это всегда делали люди. Им будет все равно, обезьяны это или пауки. А она, Аврана Керн, забытый гений прежней эпохи, постепенно распадется до маразма и забвения на орбите планеты, заполненной процветающими муравейниками тех, кого она вынуждена признать представителями одного с ней вида.

Ее долгая история закончится. Последний утолок ее времени и ее народа будет стерт плодовитыми ордами ее далеких и недостойных потомков. Все будет потеряно, не останется и следа от ее долгих и одиноких столетий ожидания и внимания, ее триумфов – и ее последнего ужасающего открытия.

В Наблюдательной гондоле мало неизменных границ. Различные сущности, электронные и органические, больше не имеют четкого разделения: каждая полагается на других и заимствует другу друга ради элементарного повседневного функционирования. Аналогичным образом прошлое перетекает в настоящее при малейшем приглашении. Аврана Керн – или то, что считает себя ею, – заново переживает историю зеленой планеты и ее обитателей: их математический ответ, обучение монстров языку, мучительно-трудные разговоры, их преклонение, их мольбы, ставящие в тупик малопонятные истории об их достижениях. Она бессчетное множество раз беседовала с их великими умами: почитателями и астрономами, алхимиками и физиками, вождями и мыслителями. Она стала краеугольным камнем их цивилизации. Ни один человек не имел подобного опыта, не соприкасался с чем-то настолько чуждым. Вот только они не чуждые, конечно. В конечном счете их племя развивалось вместе с ее собственным. Пятьсот миллионов лет назад у них были общие предки – до того, как жизненные формы разделились на те, которые будут носить свои нервы на спине, и те, которые будут носить их у себя в брюхе.

Человечество никогда не встречало инопланетян, не имело с ними контакта. Если они и существуют, то их сигналы оставались незамеченными, были настолько чуждыми, что ни один человек не смог их заметить и признать в них свидетельства далекой жизни. Сторонники Керн и ее идеологии уже об этом знали и поэтому вознамерились распространить земную жизнь по галактике в возможно большем количестве разнообразных форм. Раз это была их единственная жизнь, они были обязаны способствовать ее сохранению.

Она прожила многие века рядом с народом зеленой планеты. Она и сопутствующие ей системы восторгались их победами, потрясались их поражениями и неизменно пытались преодолеть помехи и проблемы понимания. Теперь она их видит, да. Она видит их такими, какие они есть.

Они – Земля. Их форма не имеет значения.

Они – ее дети.

Она возвращается назад, вызывая столетия переговоров, втиснутые в электронную память, заменившие все последние отчаянные радиопесни прежней Земли. Она пересматривает все непонятные обезьяньи диалоги, которые теперь видятся в суровом и бескомпромиссном свете. Она прекращает попытки что-то им сказать и начинает слушать.

Точно также, как пауки способны использовать свои Понимания, чтобы записывать в свой разум новые знания (хотя Керн об этом понятия не имеет), так и она в своем нынешнем состоянии способна перепрограммировать свое мышление с гораздо большей легкостью, чем это можно сделать с мозгом человека. Она моделирует многие поколения разговоров, изменяя свое восприятие отправителей сообщений, прекращает попытки представить своих протеже как нечто, стоящее ступенькой ниже человечества.

Она понимает их не идеально, ибо немалая часть их разговоров остается загадкой, однако ее восприятие того, что они говорят, их забот, их взглядов – все внезапно почти становится на место.

И наконец она им отвечает.

«Я здесь. Я с вами».

### 6.5 все разваливается

Ему выдают корабельный костюм. Нельзя же ему являться в тонюсеньком спальном одеянии с открытой спиной, куда вставлялись трубки (хоть пока его не поймали, он и успел продемонстрировать свою старую рябую задницу половине команды).

Имя на его новом наряде было «Мэллори». Покопавшись в своей дырявой памяти, Холстен решил, что понятия не имеет, кто такой Мэллори, и не имеет никакого желания даже задумываться о том, существует ли этот Мэллори сейчас. Что бы он предпочел носить: одежду покойника или того, кто может в любой момент проснуться и потребовать ее обратно?

Он спросил насчет своего собственного костюма, но, похоже, его забрали и износили уже давно.

Когда ему принесли одежду, он увидел новых людей. Техники этого поколения оставили его в одной из лабораторий научников, переделанной в дортуар. Туда набили не меньше сорока человек: из стен торчали крюки для гамаков, и в некоторых кто-то еще спал. Вид у всех был испуганный и отчаявшийся, как у беженцев.

С некоторыми он поговорил. Узнав, что он на самом деле из команды, его забросали вопросами. Все хотели узнать, что происходит. И он, конечно, тоже хотел – но такой ответ их не удовлетворил. Для большинства из них последним воспоминанием была отравленная, умирающая старая Земля. Некоторые даже отказывались верить, насколько много времени прошло с тех пор, как они тогда закрыли глаза в стазис-камерах. Холстена ужаснуло то, как мало некоторые из этих беглецов знают о том полете, в который их отправили.

Они были молоды: естественно, подавляющая часть груза и должна была быть молодой, чтобы начать заново в тех условиях, в которых их разморозили бы.

– Я просто классицист, – сообщил им Холстен.

На самом деле он знал тысячи вещей, которые имели отношение к их ситуации, но ни об одной из них ему не хотелось говорить – и ни одна их не успокоила бы. С самым важным вопросом относительно их ближайшего будущего он помочь не мог, совершенно.

А потом эрзац-инженеры принесли ему корабельный костюм и увели под протесты груза.

Тогда он начал задавать собственные вопросы: он уже достаточно успокоился, чтобы принять ответы.

– Что с ними будет?

Уводившая его молодая женщина мрачно оглянулась назад.

– Вернут в стазис, как только появятся камеры.

– И когда именно это произойдет?

– Не знаю.

– А сколько уже это длится?

Он получал немало информации по одному только выражению ее лица.

– Самый длительный срок пребывания вне стазиса составил два года.

Холстен глубоко вздохнул.

– Попробую угадать: вам приходится размораживать все больше и больше народа, да? Грузовое хранение выходит из строя.

– Мы делаем все, что можем! – огрызнулась она обиженно.

Холстен кивнул самому себе: «Они не справляются. Все становится только хуже».

– Тогда где…

– Послушай! – повернулась к нему его сопровождающая. На ее значке было написано «Терата» – еще одно мертвое, потерянное имя. – Я здесь не для того, чтобы отвечать на твои вопросы. У меня есть несделанная работа.

Холстен развел руки, стараясь ее успокоить:

– Поставь себя на мое место.

– Друг, у меня достаточно проблем на моем собственном месте. И вообще, что в тебе такого? С чего особое отношение?

Он чуть было не ответил: «Разве ты не знаешь, кто я?», словно считая себя знаменитостью, но в итоге просто пожал плечами:

– Я никто. Просто старик.

Они прошли мимо комнаты, где сидело человек десять детей: настолько неожиданная картина, что Холстен встал как вкопанный и уставился на них. Им было лет по восемь-девять, и они сидели на полу с планшетами на коленях и смотрели на экран.

На экране была Лейн. При виде нее Холстен поперхнулся.

Там было и еще кое-что: трехмерные модели, картинки… кажется, с планами «Гилли». Их учили. Это были будущие инженеры.

Не-Терата потянула Холстена за руку, но он шагнул в класс. Ученики пихали друг друга, перешептывались, глазели на него – но все его внимание сосредоточилось на экране. Лейн объясняла какую-то операцию: на примере и с помощью большой диаграммы демонстрировала, как провести некий ремонт. На экране она была старше: не главный инженер, не королева-воительница, просто… Иза Лейн, вечно пытающаяся добиться наилучшего результата с теми дряными инструментами, какие ей подсовывает вселенная.

– Откуда они?.. – Холстен указал на уже фатально отвлекшихся детей. – Откуда они взялись?

– Друг, если ты не знаешь этого, то я тебе объяснять не собираюсь, – ехидно заявила ему не-Терата, а кое-кто из детей заухмылялись.

– Нет, но серьезно…

– Это наши дети, конечно, – резко сказала она. – А ты что подумал? Как иначе нам обеспечить работы?

– А… груз? – спросил он, думая о людях, застрявших вне стазиса на месяцы, на годы.

К тому моменту ей удалось вытащить его из класса, строгим взмахом руки вернув внимание детей к экрану.

– У нас строгий контроль рождаемости, – сообщила она ему, добавив: – Мы ведь все-таки на корабле, – словно это была какая-то мантра. – Если нам нужен свежий материал из груза, мы его берем, но в остальном любое излишнее производство…

Здесь ее четкий, профессиональный тон дал сбой, так неожиданно коснувшись личной боли, что Холстен даже споткнулся, сопереживая.

– Эмбрионы замораживают до будущей потребности, – закончила она и нахмурилась, стараясь скрыть свое смущение. – Эмбрион до определенной стадии развития хранить проще, чем полное человеческое существо.

Это опять прозвучало как затверженный урок, с которым она выросла.

– Извини, я…

– Мы пришли.

Они оказались у связистов. Пока Холстен не остановился на пороге, он не понимал, куда именно они идут.

– Но что?..

– Просто заходи.

Не-Терата довольно сильно пихнула его вперед – и ушла.

Холстен довольно долго стоял перед дверью, почему-то опасаясь перешагнуть через порог, пока наконец люк сам не откатился в сторону – и он встретился взглядом с находившейся внутри женщиной.

Он не знал, чего ожидать. Он думал, там может вообще не оказаться никого живого – только лицо на экране, возможно, бывшее посмертной маской Лейн… и возможно, с налетом Гюина и Авраны Керн и кто-знает-кого-еще, болтающегося в системе. Если же нет, то он безумно боялся, что его взгляд упадет на нечто похожее на то, во что превратился Гюин: на иссохшего лича, который когда-то был человеком, а теперь поддерживается механизмами корабля, на создание, слившееся с ними и таящее в своем съеживающемся черепе мечты о бессмертии. Увидеть когда-то знакомую женщину, обрезанную до такого состояния, было бы очень неприятно. А еще хуже, если за открывшейся дверью его будет ждать вообще кто-то другой.

Но это оказалась Лейн – Иза Лейн. Она постарела, конечно. Сейчас она, наверное, стала лет на пятнадцать старше него: ветеран долгой битвы с энтропией и враждебной компьютерной инвазией, с которой ей с момента их расставания то и дело приходилось бороться. Лишние пятнадцать лет для жителей Старой Империи были бы практически ничем. Все легенды о той прежней эпохе говорили, что древние жили гораздо дольше отведенного природой срока. Однако в эти скудные времена еще пятнадцать лет превратили Лейн в старуху.

Она не была древней или ветхой – пока нет. Она превратилась в работоспособную женщину на закате сил, стоящую перед неминуемым упадком, который с каждым днем будет лишать ее способностей. Она стала грузнее, а ее лицо расписал всеобщий человеческий язык трудностей и забот. Ее длинные седые волосы были стянуты на затылке в строгий пучок. Он еще никогда не видел ее с длинными волосами. Тем не менее это была Лейн: знакомая ему женщина, состарившаяся моментально с его точки зрения, но за целую жизнь для нее самой. В нем поднялась волна чувств просто при виде ее лица: морщины и увядание попытались скрыть от него знакомые черты – но не смогли.

– Ну надо же, старик! – чуть слышно сказала она.

Казалось, его возраст поразил ее так же сильно, как его – ее.

На ней был корабельный костюм с сорванным именем, протершийся на локтях и с заплатками на коленях. Сношенный до лохмотьев второй костюм был наброшен ей на плечи, превратившись в подобие шали, и она задумчиво мяла его край, не отрывая от Холстена взгляда.

Холстен перешагнул через порог и обвел взглядом рубку, отметив два темных экрана и один выдранный с корнем, однако остальные посты, похоже, работали.

– А ты времени не теряла.

По ее лицу скользнуло непонятное выражение.

– И все, да? Так много времени прошло – и все те же шутливые фразочки?

Он посмотрел ей в глаза.

– Во-первых, «так много времени» не проходило. Во-вторых, это ты всегда отделывалась шутливыми фразочками, а не я.

Он проговорил это с улыбкой, потому что именно такие подколки ему очень хотелось от нее услышать, но она молча воззрилась на него словно на призрака.

– Ты не изменился. – Говоря это, она не скрывала, что понимает, насколько эта фраза дурацкая, но ей все-таки необходимо было ее произнести. Холстен Мейсон, историк, уже пережил все свои истории. Он здесь, ковыляет сквозь пространство и время, ошибаясь и демонстрируя слабости: единственная устойчивая точка в движущейся вселенной. – А, черт! Иди сюда, Холстен. Просто иди сюда!

Он не ожидал слез – только не от нее. Он не ожидал, что она притянет его к себе с яростной силой, не ожидал, что плечи у нее будут трястись, пока она старается справиться с собой.

Она отстранила его – и он подумал, насколько странной должна быть эта ситуация для нее. Насколько нормально для него встретить старую подругу и обнаружить, что она изменилась и постарела, и искать в ее морщинистом лице ту женщину, которой она была, – и насколько больно, должно быть, ей пытаться найти в его неизменившихся чертах того старика, которым он когда-то может стать.

– Да, – сказала она наконец. – Я времени не теряла. Все мы времени не теряли. Ты даже не представляешь себе, как тебе повезло лететь грузом.

– Так расскажи, – предложил он ей.

– Что?

– Расскажи, что происходит. Пожалуйста, хоть кто-то пусть хоть что-то мне расскажет!

Она осторожно устроилась на бывшем месте Гюина и жестом предложила ему сесть.

– Что? Доложить ситуацию? Ты новый капитан? Классицисту не нравится оставаться в неведении?

И это было так похоже на старую… молодую… Лейн, что он улыбнулся.

– Классицисту не нравится, – подтвердил он. – Но если серьезно… из всех людей, оставшихся в… на корабле, я доверяю именно тебе. Но ты… я не знаю, что именно ты делаешь с кораблем, Лейн. Не знаю, что ты делаешь с этими… твоими людьми.

– Ты решил, что я стала, как он.

В именах здесь нужды не было.

– Ну… я засомневался.

– Гюин затрахал компьютер, – бросила она. – Весь его бред с загрузкой – все получилось примерно так, как я и говорила. Каждый раз, когда он пытался вырасти там, внутри, это отключало все новые системы «Гилли». То есть я вот о чем: человеческий разум – это туева хуча данных, а там за место сражались четыре или пять отдельных неполных копий. Так что я принялась за дело, пытаясь их свернуть. Пытаясь сохранить работу главных систем: держать груз охлажденным, не давать реактору перегреваться. Помнишь: именно такой был план, когда ты засыпал.

– План казался удачным. Помню, ты сказала, что и сама скоро войдешь в стазис, – отметил Холстен.

– Так было по плану, – подтвердила она. – Только возникли осложнения. То есть нам нужно было найти грузовое место для гюиновских психов. Карст повеселился, отлавливая их и кладя на лед. Но к этому моменту часть из них уже помогали моим ребятам, стабилизируя работу техники. А Гюин… гребаный архипелаг Гюинов, растянувшийся по системе, – все время вырывался, пытался себя скопировать, пожирал все больше места. Мы чистили, изолировали и напускали на ублюдка вирусы, но он уже серьезно так окопался. А когда моя команда наладила работу и я в них поверила, то заснула, как и собиралась. И я установила себе будильник. А когда я снова проснулась, ситуация ухудшилась.

– По-прежнему Гюин?

– Ага, по-прежнему он, вцепился своими гребаными электронными руками и ногами, но мои люди обнаружили, что еще и другое дерьмо тоже идет вразнос. – Холстен всегда находил сквернословие Лейн немного шокирующим, но одновременно запретно-привлекательным. Теперь на ее увядших губах оно звучало так, словно она все эти годы в нем практиковалась, чтобы достичь нужного уровня горькой усталости. – Начались проблемы с потерей груза, и начались отказы других систем, уже не из-за Гюина и его придурочных отражений. У нас все это время был враг пострашнее, Холстен. Мы просто тешили себя надеждой, что с ним справились.

– Пауки? – тут же вопросил Холстен, внезапно вообразив себе корабль, заполоненный какими-то безбилетниками с зеленой планеты, каким бы невозможным это ни казалось.

Лейн посмотрела на него с досадой.

– Время, старик. Этому кораблю почти две с половиной тысячи лет. Все ломается. Именно времени у нас сейчас не остается. – Она потерла лицо. Этот жест заставил ее казаться моложе, а не старше, словно она стерла сейчас все лишние годы. – Каждый раз мне казалось, что я справилась. Я отправлялась спать, но постоянно случалось еще что-то. Моя исходная команда… мы пытались работать посменно, тянули время. Работы было просто слишком много. Я уже потеряла счет тому, сколько поколений техников успело смениться под моим руководством. И масса людей не желали снова засыпать. Стоит увидеть несколько отказавших стазис-камер…

Холстен содрогнулся.

– А ты не думала о… о загрузке?

Она бросила на него быстрый взгляд.

– Ты серьезно?

– Ты тогда могла бы наблюдать за всем постоянно, но все равно оставаться…

«Молодой». Он не смог это произнести – а иного окончания у этой фразы не было.

– Ну, если не считать того, что компьютерная проблема осложнится раз этак в сто, отлично, – ответила она, но было ясно, что дело не в этом. – И просто… та копия, загрузка, за все те годы… Я бы поставила ей задачу, которая включала бы самоубийство в самом конце, чтобы в мэйнфрейме не осталось выживших. А она это сделала бы? Потому что если бы она захотела жить, то обязательно позаботилась бы, чтобы я умерла во сне. И вспомнила бы она в итоге, кто из нас настоящая я? – На ее лице появилось затравленное выражение, по которому Холстен понял, что она об этом много и усердно думала. – Ты не знаешь, каково это… Когда те кусочки Гюина вырывались на свободу, захватывали коммуникаторы, слышать их… Даже сейчас я не уверена, что система в порядке. А радиопризраки, безумные сообщения с того гребаного, типа, спутника… и… – У нее поникли плечи: железная женщина сняла свои доспехи, когда тут остались только он и она. – Ты не знаешь, каково тут было, Холстен. Радуйся.

– Ты могла бы меня разбудить, – напомнил он ей. Это было не слишком конструктивное высказывание, но ему стало обидно, что его представляют удачливым выжившим, когда у него никакого выбора не было. – Когда ты проснулась, то могла бы и меня разбудить.

Ее взгляд был прямым, ужасным, бескомпромиссным.

– Могла бы. И у меня была такая мысль. Ты не поверишь, насколько я была близка к этому, когда тут была только я и эти ничего не знающие детишки, которых я пыталась обучить своему делу. О, я могла бы получить тебя в полное мое распоряжение, правда? Моя личная секс-игрушка. – Увидев выражение его лица, она хрипло расхохоталась. – Нырнем в сон и вынырнем, нырнем в меня и вынырнем, да?

– Ну, я… э… ну…

– Повзрослей уже, старик! – Она резко перестала потешаться над собой. – Мне хотелось, – сказала она очень мягко. – Я пользовалась бы тобой, опиралась на тебя, делила бы с тобой свою ношу. Я бы сожгла тебя, как свечку, старик, – и ради чего? Ради этого момента, когда я так и останусь старой, а ты будешь мертвым? Мне хотелось тебя избавить. Мне хотелось… – она прикусила губу, – …тебя сохранить. Не знаю. Что-то в этом роде. Может, мысль о том, что я не окунула тебя в это дерьмо, помогала мне держаться.

– А теперь?

– А теперь нам все равно пришлось тебя разбудить. Твоя камера гробанулась. Не подлежит ремонту, как мне сказали. Мы подберем тебе другую.

– Другую? Честно, раз уж я вышел…

– Уйдешь обратно. Если понадобится, запихну тебя туда под снотворным. Нам еще долго лететь, старик.

Когда она улыбнулась вот так: суровая женщина, готовая зверски расправиться с той частью вселенной, что встала у нее на пути, – он увидел, откуда у нее на лице появилось столько новых морщин.

– Лететь куда? – вопросил он. – Чтобы сделать что?

– Право, старик, ты же знаком с планом. Гюин должен был тебе его разъяснить.

Холстен выпучил глаза.

– Гюин? Но он… ты же его убила!

– Безупречное определение, – без улыбки согласилась она. – Но этот план – его, да. И он его придумал, не осознавая, что корабль начинает приходить в негодность. А что еще остается, Холстен? Мы – это все, что есть. Вот они мы, человечество, и мы вообще хреновы молодцы, что столько сделали вопреки всему. Но это инженерное сооружение просто не может лететь вечно. Все имеет свой предел, старик, даже «Гильгамеш», даже…

«Даже я», – осталось невысказанным.

– Зеленая планета, – договорил Холстен. – Аврана Керн. Насекомые и все такое?

– Ну, так мы их немножко повыжигаем, чтобы устроиться. Черт, может, мы даже приручим этих ублюдков. Если эти хреновины достаточно крупные, может, мы будем на них ездить. Или можно будет просто отравить эту мерзоту, очистить от них планету. Мы – люди, Холстен. Мы это хорошо умеем делать. Что до Керн, то Гюин уже сделал почти всю работу. Он несколько поколений насиловал «Гилли», защищал от Керн системы. Та старая станция терраформирования, к которой она нас отправила, – там все нужные игрушки нашлись. Она может попытаться нас захватить или попытаться нас поджарить, но мы к обоим вариантам готовы. И нам все равно больше некуда податься. И так уж сложилось, что мы все равно туда летим, так что все сходится.

– Ты все продумала.

– Думаю, когда мы там окажемся, я поручу Карсту стать первопроходцем. Полагаю, я к этому времени буду готова отдохнуть.

Холстен ничего не сказал – и неловкое молчание затянулось. Она не хотела встречаться с ним взглядом.

Наконец у него получилось заговорить:

– Обещай мне…

– Ничего! – тут же отрезала она. – Никаких обещаний. Вселенная ничего нам не обещает: я распространяю это и на тебя. Это – человечество, Холстен. Я ему нужна. Если Гюин так не обосрался бы с этим своим бессмертием, то, может, все сложилось бы иначе. Но он это сделал, а оно не сложилось, вот и все. Я скоро лягу спать, точно так же, как и ты, но поставлю будильник пораньше, потому что следующему поколению нужен будет кто-то, кто проверит расчеты.

– Тогда позволь мне оставаться с тобой! – горячо попросил ее Холстен. – Не похоже, что классицист кому-то понадобится в ближайшее время. Или вообще. Даже Гюину я был нужен только как его биограф. Давай…

– Если ты скажешь «стареть вместе», я тебе врежу, Холстен, – пообещала Лейн. – И потом, ты будешь нужен еще для одного. Мне нужно, чтобы ты сделал одну вещь.

– Хочешь, чтобы историю твоей жизни записали для грядущих поколений? – уколол он ее со всей доступной ему язвительностью.

– Ага, ты прав, это я всегда была забавная. Так что заткни хлебальник. – Она встала, опираясь на пульты, и он услышал, как скрипят и щелкают ее суставы. – Пошли со мной, старик. Пошли, посмотри на будущее.

Она провела его по захламленным и полуразломанным помещениям и коридорам отсека для экипажа, направляясь, как ему помнилось, к лабораториям научников.

– Мы идем навестить Вайтес? – спросил он.

– Вайтес! – фыркнула она. – Вайтес я поначалу использовала, но сейчас она спит сном не слишком надежной особы. Она ведь не пожелала марать ручки ремонтом – и я не забыла, как она тогда подзуживала Гюина. Нет, я веду тебя посмотреть на новый грузовой отсек.

– Ты оборудовала новые камеры? Как?

– Просто заткнись и подожди, ладно? – Лейн приостановилась, и он увидел, что она старается незаметно отдышаться. – Скоро сам увидишь.

На самом деле он не увидел, хоть она действительно ему показала. Это была одна из лабораторий, а в ней, занимая большую часть стены, оказалась опытная камера: стеллаж со множеством маленьких емкостей, сотни небольших органических образцов в заморозке. Холстен долго смотрел на них, а потом покачал головой. И когда Лейн уже собралась выговорить ему за недогадливость, он вдруг сложил всю картинку и сказал:

– Эмбрионы!

– Да, старик. Будущее. Вся та новая жизнь, которую наш вид не мог не создавать, но для развития и воспитания которой у нас не было места. Как только какая-нибудь из чрезмерно рьяных девиц решает, что ей нужна семья, а я, в мудрости моей, считаю, что мы не можем себе этого позволить, то операция – и сюда. Суровый мир, да?

– Живые?

– Конечно, живые! – рявкнула на него Лейн. – Потому что сейчас я все еще надеюсь на то, что у человечества есть будущее, а у нас, честно говоря, по-прежнему маловато народа – с исторической точки зрения. Так что мы отправляем их в заморозку и надеемся, что однажды сможем запустить искусственные утробы и одарить вселенную массой сирот.

– Но родители ведь…

– Возражали? Сопротивлялись? Орали и вырывались? – Ее глаза были пустыми. – Ага, можно сказать и так. Но при этом они заранее знали, что именно случится, – и все равно это делали. Требования природы – вещь странная. Гены так и рвутся пробраться в следующее поколение, несмотря ни на что. И, конечно, у нас здесь сменялись поколения. И ты же знаешь детишек. Даже когда им дают контрмеры, они то и дело ими не пользуются. Невежественные ублюдочки.

– Не могу понять, почему ты решила, что мне так уж обязательно все это видеть, – напомнил он ей.

– Ага, ну да. – Лейн наклонилась к пульту и, пролистав несколько меню, подсветила один из контейнеров с эмбрионом. – Вон тот, видишь?

Холстен нахмурился, пытаясь понять, что он должен был заметить: возможно, какую-то мутацию или дефект?

– Что я могу сказать? – помогла ему Лейн. – Я была молода и глупа. И некий страстный молодой классицист вскружил мне голову. Мы с ним пообедали при свете звезд на космической станции, которой было десять тысяч лет. Ах, как романтично!

Ее невозмутимость не давала сбоев.

Холстен воззрился на нее.

– Я тебе не верю!

– Почему?

– Но ты… ты ничего не сказала! Когда мы шли против Гюина, ты могла бы…

– Тогда я даже не была уверена, что у нас есть будущее. А если бы Гюин узнал и перехватил управление системой… Кстати, это девочка. У нас девочка. Будет девочка. – И эти повторы показали Холстену, насколько Лейн сейчас близка к срыву. – Я приняла решение, Холстен. Когда я была с тобой, я решила. Я это сделала. Я собиралась… думала, позже будет время… думала, наступит такое завтра, когда я смогу к ней вернуться… но вечно было то одно, то другое. То завтра, которого я дожидалась, так и не наступило. А теперь я не уверена, что…

– Иза…

– Послушай, Холстен: ты отправишься спать, как только тебе подберут камеру, ясно? Ты в приоритете, пусть все идут на хер. Сейчас у меня есть кое-какие привилегии, и первая – это, что приказы отдаю я. Ты идешь в стазис. Ты просыпаешься, когда мы попадаем в систему зеленой планеты. Ты выходишь на планету и следишь, чтобы планета обязательно стала нашей, – плевать на психованные компьютеры, монстров-пауков и что там еще. И ты превращаешь ее в такое место, где сможет жить она. Ты меня слышишь, старик?

– Но ты…

– Нет, Холстен. За это все будешь отвечать ты. Я к этому моменту уже сделаю все, что смогу. Сделаю все, что в человеческих силах, чтобы это завтра пришло. Дальше уже ты.

Только позже, когда она проводила его к только что восстановленной стазис-камере, он успел увидеть имя, все еще остававшееся на истрепанном костюме, который она носила на плечах вместо шали. Это зрелище заставило его замереть уже у края подновленного гроба. «Правда? Все это время?» Перед тем как погрузиться в долгое холодное забытье без уверенности в пробуждении, его удивительно согрела мысль о том, что кто-то – пусть даже эта циничная ожесточившаяся женщина – любил его все эти прошедшие нечувствительно годы.

### 6.6 И прикоснулась к лицу Бога

Порция хочет выйти с остальными членами команды, но Виола запретила. Ее берегут для ее личного идеала. Пока Порцию будут холить и лелеять, словно жертвенного агнца.

На этой высоте колонии «Небесного Гнезда» необходима реальная помощь в поддержании нужной формы оболочки и обслуживании судна. Даже внутри оболочки холод до муравьев добирается. Крошечные и неспособные регулировать свою температуру, они вообще не могут работать снаружи, так что пауки облачились в специальные костюмы и вышли наружу, чтобы ползать по внешней поверхности своего парящего в высоте дома. Они покидают его и возвращаются через герметичные шлюзы их собственного производства, которые сами же ткут и убирают по мере надобности. Они ковыляют обратно на заплетающихся лапах, закончив дела. Некоторые возвращаются примотанными к спинам товарищей, не выдержав холода, несмотря на многослойные шелка, окутывающие их тело, и химические обогреватели, подвешенные под брюшками. Порции неловко из-за невозможности им помогать, хоть она и понимает, что ее берегут для иного испытания.

Некоторые пауки цеплялись за уверенность, что ближе к солнцу царит непрестанная жара. Сейчас экспедиция решительно опровергла это убеждение. Здесь разреженный воздух впивается им в тело, словно слепой вампир. И несмотря на это, Порция присоединилась бы к ним, работала бы с ними колено к колену и несла бы свою долю ноши, пока воздушный корабль несет свою в виде их всех.

Вторая причина, по которой ей хочется работать, – это возможность забыть о том, что происходит внизу… или наверху, как посмотреть. Неожиданное молчание Посланника затронуло их всех. Разум говорит, что их миссии это касается только самым краем – тем, что в обоих случаях тут участвует эксцентричный гений Бьянки, – но пауки, как и люди, легко подмечают закономерности и делают выводы, придавая неприятную значимость подобному совпадению. Команда испытывает непонятную тревогу, хотя дни торжества Храма давно миновали. Оказавшись настолько ближе к таинственной сути Посланника и так далеко от всего, что им знакомо, они ловят себя на странных мыслях.

Наконец Виола убеждается в том, что «Небесное Гнездо» будет стабильно парить в разреженном воздухе, и выходит на связь со станциями на поверхности. Воздушные течения – которые уже были приблизительно разведаны в последние несколько лет – несут их все ближе к решающей точке.

«Порция, Фабиан, идите на свой пост», – приказывает она.

Скупыми движениями педипальп Порция выражает вежливое сомнение: ей представляется, что миссию с тем же успехом можно осуществить в одиночку, а не вдвоем. Дело не в том, что она сомневается в возможностях Фабиана: она за него боится. Самцы очень хрупкие создания, и ей хочется его поберечь.

Виола сообщает, что все будет идти по плану, а план требует, чтобы в небольшой летательный аппарат, установленный поверх «Небесного Гнезда», они вошли вдвоем. Аппарат назвали «Звездным Гнездом» – и он унесет их туда, где не бывал еще ни один паук: в места, которые с самого начала их анналов были областью мифов и фантазий. Небольшие беспилотные аппараты уже подлетали к этой границе. Сейчас ученые считают, что разобрались в условиях, царящих на границе планеты, и планы составлены в соответствии с этим. Порции с Фабианом предстоит проверить истинность их убеждений – и они летят вдвоем на тот случай, если один из них выйдет из строя.

Небесное Гнездо прочное и сможет выдержать жесткие и неспокойные погодные условия на всем пути вниз, к поверхности их планеты. Это – огромный, почти невесомый объект: облако шелка, дерева и водорода. Самым тяжелым на нем является небольшая команда пауков и несколько двигательных установок. Тем не менее оно недостаточно легкое. Полностью надутое «Звездное Гнездо» будет намного меньше «Небесного Гнезда» – и будет гораздо меньше весить, неся урезанную бортовую колонию для жизнеобеспечения и радиосообщений, экипаж из двоих и полезный груз.

Бьянка с коллегами обнаружила, в частности, что небо имеет плавно уменьшающийся край, что воздуха становится все меньше с удалением от планеты – он все разреженнее, холоднее и ненадежнее, пока… Ну, в этом имеются разногласия: заканчивается ли он вообще или просто его становится так мало, что существующие приборы не могут его обнаружить. Действительно: сколько молекул воздуха на квадратный километр пространства еще может считаться продолжением атмосферы?

Порция уходит в гардеробную, чтобы облачиться в костюм. Это не просто то же изолирующее покрытие, какое надевали воздухоплаватели, а неуклюжее и странное одеяние с утолщениями на суставах и выпуклостью на животе, где находятся баллоны с воздухом. Сейчас костюм разгерметизирован и обвисает на ней, ощущаясь неожиданно тяжелым, мешая движениям и смазывая попытки говорить. Во время миссии ей придется обходиться только сигналами педипальп и радио.

Фабиан присоединяется к ней в таком же одеянии. Он адресует ей подбадривающий жест, чтобы она не падала духом. Его выбрали ей в помощники, потому что они хорошо сработались, а еще потому, что он мелкий даже для самца – вдвое меньше и больше чем вдвое легче, чем она. «Звездному Гнезду» предстоит унести их на большое расстояние: звезды ведь и правда очень далеко.

Даже Посланник далеко: он проходит по небу гораздо выше того места, до которого сможет добраться «Звездное Гнездо». Если отбросить философские оговорки, там уже вообще нет атмосферы. Посланник – форма жизни, обитающая в самых суровых и враждебных для жизни условиях.

И Порция невольно задумывается: «Не заставили ли мы Ее замолчать тем, что потянулись настолько далеко? Не меряемся ли мы с Ней лапами уже просто тем, что это делаем?»

В кабине «Звездного Гнезда» ужасно тесно. Потолок раздувают системы воздушного судна: нагреватель, химическая фабрика, передатчик/приемник и колония муравьев с ограниченными способностями, полностью направленными на то, чтобы обеспечивать работу всего этого. Порция с Фабианом стараются устроиться поудобнее, вжимаясь в чуть податливые стены.

Радио передает инструкции Виолы из вытянутой кабины «Небесного Гнезда», заставляя Порцию провести длинную серию проверок, результаты которых сопоставляются с сообщениями колоний обоих судов. Эти колонии – материнская и дочерняя: родство помогает устанавливать коммуникационные связи между ними.

Виола дает сигнал о наступлении критического момента: в соответствии с оценками воздушных потоков, именно сейчас «Звездное Гнездо» должно отсоединиться, чтобы обеспечить наибольшую вероятность успеха. Слова Виолы, переданные в виде электроимпульсов, лишают информацию всех личностных характеристик и звучат ужасно деловито.

Порция отвечает, что они с Фабианом готовы к отстыковке. Виола начинает что-то говорить, но замолкает. Порция знает, что та сдержалась, чтобы не сказать какую-то банальность относительно благорасположения Посланника. В данный момент такие высказывания представляются неуместными.

На поверхности планеты десятки обсерваторий и радиоприемников нетерпеливо ждут развития событий.

«Звездное Гнездо» цеплялось за верхнюю часть оболочки «Небесного Гнезда», словно безобидный паразит. Теперь, когда его команда устроилась внутри, его бережно отсоединяют муравьи «Небесного Гнезда», перекусывая множество крошечных веревок. Лучшая подъемная способность «Звездного Гнезда» дает о себе знать, и оно с изяществом медузы поднимается над кораблем-маткой. Оно моментально оказывается на значительно большей высоте, чем та, которую способно было достичь более прочное судно-носитель, и, подхваченное воздушными течениями, движется в соответствии с моделью, составленной учеными, которым не пришлось доверять свою жизнь этому аппарату.

Порция с Фабианом регулярно делают доклады Виоле и всему миру. В перерывах они в основном развлекаются. Их способность общаться ограничена сигналами педипальп: тонкие оттенки невозможны из-за тесноты помещения и громоздких костюмов. Холод постепенно просачивается внутрь, несмотря на многослойную тканую оболочку кабины. Они уже дышат воздухом из баллонов, запасы которого ограничены. Порция помнит, что их миссия должна следовать четкому расписанию.

Химическая подсветка приборов сообщает ей о быстром подъеме. Радио подтверждает положение «Звездного Гнезда». Порция испытывает странное чувство, которое составляет немалую часть ее личности: сейчас она идет там, где еще никто не ходил. Это чувство оппортунистской любознательности, присутствовавшее у ее предков, когда те были еще крошечными, безмозглыми охотницами, в ней очень сильно развито. Порции всегда важны были новые горизонты, новые тропы.

Примерно в этот момент Посланник нарушает радиомолчание. Порция не настроена на частоту Бога, однако бурная реакция с поверхности сообщает ей о случившемся. Сама она плохо владеет сложным контринтуитивным языком Бога, однако перевод приходит быстро, облетая планету со скоростью мысли.

Бог извинилась. Бог объяснила, что ранее неверно понимала некоторые ключевые моменты, но теперь яснее представляет себе состояние вещей.

Бог готова отвечать на вопросы.

Порция с Фабианом, запертые в своем крошечном поднимающемся вверх пузырьке, с волнением ждут, что же будет сказано. Они знают, что Бьянка и ее коллеги на поверхности сейчас лихорадочно спорят о том, что делать дальше. Какой именно вопрос должен стать отметкой новой фазы общения с Посланником?

Но, конечно, есть только один жизненно важный вопрос. Порция пытается угадать, станет ли Бьянка в итоге слушать мнение кого-то еще или просто отправит Богу свой запрос, чтобы помешать кому-то поступить аналогично. Это ужасный соблазн для любого паука, имеющего доступ к передатчику.

Бьянка спрашивает следующее:

«В чем смысл того, что ты там, а мы здесь? Есть ли в этом смысл или это случайность?» Действительно, о чем еще можно спросить даже сломанное кибернетическое божество, как не «Почему мы здесь?»

* * *

На своем наблюдательном посту доктор Аврана Керн готовится рассказать все: на этот вопрос она способна ответить с такими подробностями, какие только могут понадобиться всем паукам мира. Она, Аврана Керн, и есть сама история.

Она делает эквивалент глубокого вдоха… но ответы на ум не приходят. Она переполнена уверенностью в том, что ЗНАЕТ, но за этой уверенностью не оказывается самих данных. Заархивированная папка, которую она называет «мои воспоминания», недоступна. Когда она ищет ответы, выскакивают сообщения об ошибке. Папка исчезла. Сокровища былого потеряны. Она – единственная свидетельница целой эпохи человечества, но она все забыла. За тысячелетия ее сна и столетия бодрствования поверх неиспользовавшихся записей были сделаны новые.

Она знает, что знает – и тем не менее на самом деле не знает. У нее есть только лоскутное одеяло предположений и воспоминаний о тех временах, когда она еще помнила все то, что теперь уже сама не помнит. Если она будет отвечать планете, то это будут именно эти сметанные в единую ткань лоскуты. Она сможет дать им только запоздалые мифы о сотворении, где будет много догмы и мало деталей.

Однако они так стремятся узнать, а вопрос на самом деле правильный. Разве они станут запрашивать технические описания или серийные номера? Нет. Они должны знать правду – насколько она сможет ее поведать.

И она им рассказывает.

Она спрашивает у них, чем они считают те огни в небе: живущие внизу в достаточной мере астрономы, чтобы понять, что это немыслимо далекие огни.

«Они как ваше солнце, – говорит она. – А вокруг одного такого был мир, похожий на ваш, откуда другие глаза смотрели на те далекие огни и задумывались о том, смотрит ли кто-то обратно».

Она легко переходит на прошедшее время, хотя ее понимание линейного прошлого немного отличается от того, как его понимают пауки. Сама Земля для нее мертва.

«Создания, которые жили на той планете, были драчливыми и склонными к насилию, и большинство из них стремились только убивать друг друга, управлять друг другом и угнетать друг друга – и противились всем, кто пытался улучшить долю себе подобных. Однако были немногие, кто смотрели дальше. Они путешествовали к другим звездам и мирам, и когда находили планету, которая была немного похожа на их собственную, то с помощью своих технологий изменяли ее так, чтобы им на ней можно было жить. На некоторых они жили, а на других поставили эксперимент. Они засеяли эти планеты жизнью и создали катализатор, чтобы ускорить развитие этой жизни. Им хотелось посмотреть, что получится. Им хотелось узнать, будет ли эта жизнь оглядываться на них – и поймет ли».

Что-то сдвигается в том, что осталось от Авраны Керн: некий сломанный механизм, который она очень-очень давно не использовала.

«Но пока они ждали, разрушительное и расточительное большинство восстало против других, правильно мыслящих, и начало страшную войну. – Теперь она знает, что ее слушатели поймут слова «война», «катализатор» и большую часть понятий, которые она использует. – И они умерли. Они все умерли. Все население Земли, за исключением очень немногих. И потому они так и не прилетели посмотреть, что выросло на созданных ими планетах».

И она не говорит им, но думает: «А это вы. Дети мои, это вы. Вы – не то, что мы задумали, не то, чего хотели, но вы мой эксперимент – и это успех». И эта колкая деталь снова приходит в движение, и она понимает, что какая-то ее часть, какая-то запертая телесная часть, пытается заплакать. Но не от горя – скорее, от гордости. Только от гордости.

* * *

В своем крошечном изолированном мирке Порция слушает сказанное Богом и пытается это усвоить (как и другие пауки по всей планете сейчас тоже пытаются понять то, что им говорят). Часть услышанного непонятна – как и многие другие сообщения Посланника, – однако данное послание яснее большинства других: на этот раз Бог действительно пытается быть понятой.

Она задает свой следующий вопрос почти одновременно с Бьянкой:

«Значит, ты наш создатель?» С этим идет масса нагрузки: «Создали почему? С какой целью?»

И Посланник отвечает:

«Вы созданы Моей волей, и вы созданы технологиями того другого мира, но это просто ускорило ваше движение по тому пути, который вы прошли бы и без меня, если на вашей стороне было бы время и возможность. Вы – Мои, но вы также принадлежите вселенной, а ваше предназначение будет таким, какое вы изберете. Ваше предназначение – выживать, расти и процветать, а также стараться понять – и это следовало бы поставить своей целью и моему народу, если бы он не впал в идиотизм и не погиб».

И Порция, хоть и никогда не была прихожанкой храма, чувствует, что она, поднимающаяся в скудные верхние слои атмосферы, выполняет именно это поручение: раздвигать границы понимания.

Подъем был быстрым, а Бог – многословным. Их движение уже начало замедляться: судя по цвету альтиметра, даже упрямое «Звездное Гнездо», которое являет собой всего лишь тонкую оболочку вокруг громадной массы водорода, достигло своего потолка. Тут атмосферы почти нет – и, следовательно, нет ничего такого, легче чего был бы этот легкий газ. Они все еще очень-очень далеки от орбиты Посланника – примерно на одной трети расстояния до этой далекой искры, – но дальше они продвинуться не смогут.

А вот их полезный груз должен отправиться дальше. Его выведение – это самая опасная часть рискованного путешествия туда, куда ни один паук не предназначен попадать. Порция отправит на орбиту первый искусственный объект, созданный на ее планете. Пауки построили искусственный спутник.

Это стеклянный шар с двойными стенками, в котором находятся радиоприемник/передатчик и две колонии: муравьев и водорослей. Водоросли принадлежат к особому сорту, который культивируют ротоногие мореплаватели: они изменяют свой метаболизм, регулируя состав окружающей среды. Водоросли будут хорошо развиваться под солнечным светом и прорастут в пустотелые шелковые крылья, которые раскинет спутник, а их рост будет регулироваться муравьиной колонией: насекомые будут ими питаться и дышать выделенным ими кислородом. Спутник – крошечная биосфера, рассчитанная примерно на год, после чего баланс так или иначе нарушится. Он будет работать радиоретранслятором, а муравьев можно будет программировать с земли, заставляя провести целый ряд анализов. В нем нет революционных нововведений в плане возможностей, однако он представляет собой зарю новой эры.

Спутник должен отделиться от дна гондолы, к которой он прикреплен в качестве самой плотной части «Звездного Гнезда». Он снабжен химическими ракетами, которые должны вытолкнуть его чуть дальше, на стационарную орбиту: муравьев уже вооружили расчетами, которые понадобятся для корректировки его траектории в ходе полета. Несмотря на химические достижения пауков, их способности создавать двигатели на принципе сгорания ограничены, почему и возник весь проект с «Небесным Гнездом» и «Звездным Гнездом». Керн и ее коллеги не задумывались над этой стороной проблемы, но жизнь на зеленой планете молода по геологическим меркам – слишком молода, чтобы дать какие-либо виды ископаемого топлива. Его недостаток пришлось восполнять за счет биотехнологий и изощренной механики.

Полезный груз не отделяется.

Порция осознает это весьма смутно. Они с Фабианом очень плохо переносят условия внутри кабины. Долгий холодный подъем дался им обоим с трудом. Пауки как вид – неэффективные эндотермы. Они уже дико голодны: они поглощают внутренние запасы питательных веществ, но все равно становятся вялыми от холода. И вот теперь что-то пошло не так, и Порции надо выйти из кабины в исчезающе разреженный воздух и посмотреть, можно ли это исправить. Опасность возрастает с каждой секундой: если неполадка произошла в самом спутнике, он может попытаться включить свои ракеты, не отделившись от «Небесного Гнезда», что заставит кабину сморщиться, а затем подожжет водородные ячейки. Фабиан докладывает на землю о ситуации, прерывая потоки болтовни, порожденной откровениями Посланника. Бьянка и те ее коллеги, которые непосредственно участвовали в создании «Звездного Гнезда», моментально умолкают.

Связь работает плохо. Фабиан повторяет доклад снова и снова, а Порция тем временем готовит свой костюм к выходу в опасную почти безвоздушную среду. Передатчик «Звездного Гнезда» с трудом пробивается сквозь атмосферу к поверхности: еще один элемент технологии начинает сдавать под нагрузкой.

Порция устраивается там, откуда намерена совершить выход: у пола кабины. Она разматывает страховочный канат, закрепленный в кабине, а потом ткет вокруг себя дополнительную стену, после чего втягивает прядильный орган внутрь костюма. Затем она прорезает себе дорогу из кабины в промежуток между оболочками, после чего закрывает разрыв позади себя и повторяет всю процедуру снова, чтобы оказаться в убийственном холоде вне аппарата.

Ее костюм моментально надувается: запас воздуха внутри него реагирует на разреженную атмосферу и расширяется, в основном у ее брюшка, рта, глаз и суставов – у тех частей тела, которые могут пострадать от резкой потери давления. Сейчас у Порции несколько преимуществ по сравнению с позвоночными: ее открытое кровообращение меньше страдает от переохлаждения и образования воздушных пузырьков, вызванного изменением давления, а ее экзоскелет задерживает жидкость лучше, чем кожа. Тем не менее из-за раздувшегося костюма она еле передвигается. Что еще хуже, она почти сразу же начинает перегреваться. Ей удавалось – почти успешно – не давать температуре своего тела упасть, но у нее нет способа ее понизить. Вырабатываемому ею теплу некуда уйти при столь малом количестве воздуха вокруг нее. Она начинает постепенно свариваться изнутри.

Она мучительно ползет вниз, к спутнику – и сквозь запотевший визор видит, что он приклеен к корпусу льдом. У нее нет возможности сообщить об этом кому-то: ей остается только надеяться, что сам полезный груз из строя не вышел. Она упрямо откалывает и срезает лед передними лапами – и тем не менее стеклянная сфера остается прикрепленной к шелку «Звездного Гнезда». Порция смутно сознает, что ракеты спутника могут заработать в любое мгновение и, скорее всего, тогда они сожгут все «Звездное Гнездо» раньше, чем расплавят лед. Едва эта мысль успевает промелькнуть в ее вскипающем мозгу, как она видит первое тусклое свечение: соединение жидкостей вызывает резкий нагрев.

Это – ее работа. Именно за это ее и выбрали. Она – первопроходец, авантюрист, паук, который не желает просто сидеть и ждать, когда жизнь придет к ней. Она – герой, но из тех, кому скорее завидуют, нежели подражают.

Она неуклюже обхватывает спутник – и, наконец, ей удается сковырнуть его с ледяной привязки. Подогнув задние лапы, она нацеливается на пустоту и вкладывает все свои силы в один громадный прыжок.

Она чувствует, как костюм рвется на одной из задних лап: внезапный скачок оказался для натянутого шелка последней каплей. Холод, охватывающий обнажившуюся конечность, почти радует. А потом она вылетает в невероятно разреженный воздух и обрушивается вниз под терпеливым притяжением планеты. Спазматическим движением шести конечностей она отбрасывает спутник от себя.

Ракеты срабатывают. Самый край огненного потока обжигает ее, а спутник отлетает прочь, из-под огромного шатра «Звездного Гнезда». Она понятия не имеет, сможет ли он выправить свой курс настолько, чтобы выйти на планируемую орбиту.

В ее голове возникает на удивление разумная мысль: «Должен существовать способ попроще».

А потом она падает и падает, и, хотя ее лапы беспорядочно дергаются, пытаясь сплести парашют, она ничего не создает.

Ее спуск внезапно резко прекращается – и она повисает под «Звездным Гнездом». Страховочный трос ее удержал, но это уже не важно. Воздух у нее в костюме закончился, а она настолько перегрелась, что не способна думать. Она решает, что пропала.

* * *

К этому моменту Фабиан уже начал действовать. Он не мог отслеживать, что происходит, но внезапно натянувшаяся страховка Порции заставляет его насторожиться, и он выходит за ней, создавая шлюз за шлюзом, в раздувшемся костюме, затрудняющем движения, и поднимает ее вверх. На остатках сил он затаскивает ее внутрь, а потом, когда кабина снова герметизирована, клыками вспарывает оба их костюма.

Он лежит на спине, и его лапы переплелись с лапами Порции. Она неподвижна, и только ее живот еле-еле пульсирует.

Ему как-то удается добраться до передатчика и отправить еле внятный доклад о ситуации. Ему удается уловить слабое подтверждение успешного выхода спутника на орбиту, но никаких признаков того, что он услышан, нет.

Он повторяет попытку, отправляя невнятицу трясущимися педипальпами, но, наконец, ему удается спросить: «Вы меня слышите? Меня кто-нибудь слышит?»

Никакого ответа с поверхности. Он даже не уверен, что радио работает. Он отчаянно голоден, а выход Порции наружу привел к тому, что у них осталось очень мало воздуха. Он начал выпуск водорода – настолько быстрый, насколько это допустимо, – но путь вниз все равно будет долгим. У них с Порцией не хватит энергии и кислорода, чтобы продержаться до гостеприимных высот.

И тут раздается голос:

«Да, я тебя слышу».

Посланник его слушает! Фабиан ощущает религиозный трепет. Он – первый самец, заговоривший с Богом.

«Я поняла вашу проблему, – говорит ему Посланник. – Я не могу вам помочь. Извини».

Фабиан объясняет, что у него есть план. Он старательно излагает свою задумку.

«Ты можешь всем это объяснить?»

«Это я сделать могу, – обещает Посланник, а потом, внезапно получив доступ к давнему воспоминанию, добавляет: – Когда мои предки только начали стремиться в космос, среди первых тоже были погибшие. Дело того стоит. – Ее следующая фраза Фабиану чужда. Он никогда не узнает, что она хотела этим сказать. – Мой тебе поклон».

Он поворачивается к Порции, которой больше нечего отдать. Она лежит на спине, без чувств, лишенная всего, кроме самых базовых рефлексов.

Медленно, трудно Фабиан начинает ритуал ухаживания. Он двигает педипальпами у нее перед глазами, касается ее, словно стремясь к совокуплению, стараясь разбудить инстинкт, заглушенный столетиями цивилизации, но полностью не исчезнувший. У них нет пищи для ее восстановления – за исключением одного источника. Воздуха на двоих не хватит, но на одного – вполне может хватить.

Он с содроганием видит, как ее клыки разжимаются и поднимаются. Мгновение он смотрит на них – и думает о своем расположении к ней как к члену команды и спутнице. Она никогда не простит его или себя, но, возможно, все-таки будет жить.

И он подается навстречу ее бессознательным объятиям.

* * *

Позднее Порция приходит в себя на борту «Звездного Гнезда», ощущая себя сытой, увечной и странно чувственной. Она полностью лишилась одной лапы и двух сегментов еще одной, и один из ее вспомогательных глаз исчез. Однако она жива.

Когда ей рассказывают, что именно Фабиан сделал, чтобы обеспечить ее выживание, она долго отказывается этому верить. В итоге лично Посланник помогает ей принять происшедшее.

Порция никогда больше не полетит, однако она будет участвовать в планировании новых полетов – создании более безопасных и изощренных методов выхода на орбиту.

Ибо теперь, когда Посланник нашла нужное терпение и правильную точку зрения, чтобы по-настоящему понять Своих детей, Она может наконец передать им Свое предостережение так, чтобы они смогли его понять. Наконец пауки осознают, что помимо Бога на орбите они во вселенной не одиноки… и что это не благо.

## 7. Столкновение

### 7.1 Военные отношения

Они набились в конференц-зал. Это было вроде как дежавю, но сейчас казалось благом. Холстен стал обитателем крошечного мирка циклов и повторов, а если события не повторялись, то это говорило об ухудшении.

Часть световых панелей не горела – и это очень ясно сказало ему, что происходит. Все чудеса техники, сделавшие «Гильгамеш» реальностью, все уловки, украденные у богов Старой Империи… И вот они либо просто не могут наладить освещение, либо приоритетных задач слишком много.

Он узнал на удивление много лиц. Тут явно намечалось совещание командования. Тут находилась основная команда – или те, кто от нее остался. Он увидел группу исследователей, горстку техников, нескольких пилотов, безопасников – всех тех, кто поднялись на борт, когда Земля все еще была тем местом, где живут люди.

«За некоторыми важными исключениями». Единственным главой службы (не считая Холстена с его отделом из одного человека) оказалась Вайтес, рассаживающая не успевших прийти в себя недавно разбуженных людей в каком-то одной ей понятном порядке. Ей помогали несколько незнакомых лиц в старых корабельных костюмах: наследие Лейн, как предположил Холстен. Их можно было принять за ту ораву, которую он помнил по прошлому пробуждению, но, видимо, это было уже как минимум следующее поколение. Тем не менее они продержались. Они не превратились в каннибалов, анархистов или обезьян. Даже это хрупкое свидетельство стабильности дарило ему надежду.

– Классицист Мейсон, а вот и ты.

Трудно было сказать, что именно Вайтес чувствует при виде него. На самом деле трудно было сказать, что она вообще чувствует. Она постарела, но красиво – и, кажется, совсем немного. Холстен поймал себя на странном сомнении, а человек ли она вообще. Может, она та самая осознавшая себя машина. Она ведь может скрывать это вечно, поскольку заведует и медицинской службой…

После того как Холстен попал на «Гильгамеш», он много раз сталкивался с чем-то безумным, но такое было бы уже чересчур. Даже в Старой Империи… если только она сама не из Старой Империи, не какой-то анахронизм десятитысячелетней давности – с термоядерным источником энергии, вечный.

Обнаружив, что на мгновение лишился здравого смысла, он поймал руку Вайтес и накрыл ее ладонью, ощутив человеческое тепло, заставляя себя довериться своим чувствам. Глава научного отдела сардонически выгнула бровь.

– Да, это и правда я, – отметила она. – Знаю: удивительно. Ты умеешь стрелять?

– Очень сомневаюсь! – выпалил Холстен. – Я… что?

– Капитан просил меня задавать этот вопрос всем. В твоем случае я уже предугадала ответ.

Холстен похолодел и замер. «Капитан»…

Вайтес наблюдала за ним с суховатой улыбкой и, чуть затянув изумленную паузу, пояснила:

– Лем Карст исполняет обязанности капитана, к твоему сведению.

– Карст? – Холстену это не понравилось почти так же сильно. – Насколько все плохо, если приказы отдает Карст?

Это замечание привлекло к нему взгляды остальных членов основной команды: кто-то нахмурился, а кто-то явно разделил его мнение, в том числе даже один из безопасников. Это был один из тех редких моментов, когда Холстен предпочел бы остаться в меньшинстве.

– Мы подлетаем к системе Керн, – объяснила Вайтес. Повернувшись к пульту, она жестом предложила Холстену смотреть туда. – Говоря прямо, как только мы окажемся на орбите зеленой планеты, дни странствий «Гильгамеша», скорее всего, подойдут к концу. – Из-за странно поэтического оборота ее суховатый тон приобрел неожиданную весомость. – Племя Лейн проделало впечатляющую работу по поддержанию его состояния, но на самом деле это была в буквальном случае минимизация урона. И урон начинает выигрывать. Сейчас на борту существует уже целая популяция родившихся на борту, потому что стазис-камеры выходят из строя и восстановлению не подлежат. Больше никто в еще один межзвездный полет не отправится.

– А значит?..

– А значит, у нас всех остался только один вариант. Да, Мейсон. – Улыбка Вайтес была четкой и короткой. – И нам придется сразиться за него со Старой Империей.

– Ты, похоже, это предвкушаешь.

– Это была цель по-настоящему грандиозного плана, Мейсон, который формировался сотни лет. Самая длинная из длинных игр в истории человечества – если не считать того, что делала та Керн. И ты был в чем-то прав насчет капитана. Гюина тут нет, чтобы при этом присутствовать, – но это его план. Это было так с того момента, как он эту планету увидел.

– Гюин? – переспросил Холстен.

– Он был визионер, – заявила Вайтес. – В конце концов он сломался, не выдержав напряжения, но это и не удивительно, зная, что ему пришлось перенести. Человечество очень многим ему обязано.

Холстен уставился на нее, вспомнив, что она относилась к катастрофической загрузке сознания Гюина как к какому-то любопытному эксперименту. И хотя он только хмыкнул, но, судя по реакции ученого, какие-то его чувства на его лице легко прочитались.

– Карст и кто-то из племени слепили центр управления в рубке, – сказала Вайтес довольно прохладным тоном. – Ты из основной команды, так что ты ему там понадобишься. Альпаш!

Рядом с ней возник один из молодых техников.

– Это Альпаш. Он родился на борту, – объяснила Вайтес, словно оправдывая некий врожденный порок. – Отведи Мейсона и остальных членов основной команды к капитану, Альпаш.

Она разговаривала с молодым человеком так, словно он не человек, а какой-то домашний питомец или механизм.

Альпаш настороженно кивнул Мейсону. Если принять Вайтес за образцового представителя основной команды, молодому человеку не приходилось рассчитывать на вежливое обращение. С явной опаской он собрал недавно разбуженных техников, безопасников и прочих. Холстену это напомнило то, как с ним обращались культисты Гюина. Ему стало любопытно, на каких легендах об основной команде вырос Альпаш.

В рубке обнаружился Карст – ободряюще прежний. Массивный шеф безопасников успел отрастить на рябом лице щетину, и было заметно, что его не особо беспокоили с тех пор, как Холстен в последний раз его видел: он практически не постарел.

Он приветствовал выживших членов основной команды ухмылкой, в которой читались и предвкушение, и напряженность.

– Проходите и садитесь – или можете стоять, если хотите. Вайтес, ты меня слышишь?

– Слышу, – протрещал и проскрипел голос главы научного отдела из незаметного динамика. – Я продолжу следить за распаковкой, но я слушаю.

Карст поморщился и пожал плечами:

– Ладно.

Он повернулся к пришедшим и обвел взглядом их лица, одно за другим. Когда он встретился взглядом с Холстеном, то ожидаемой неприязни в его глазах не отразилось. Ни одного намека на то, что безопаснику Холстен Мейсон никогда не нравился. Не видно было и привычного пренебрежения, которое он, как человек действия, питал к кабинетному ученому. Наоборот: ухмылка Карста превратилась в менее широкую, но искреннюю улыбку. Это было признанием совместно пережитого, общность двух людей, которые были здесь с самого начала – и все еще остаются здесь.

– Мы будем воевать, – сообщил всем шеф безопасников. – У нас по сути всего один шанс. Вы все знаете, что к чему – или должны были бы знать. Тут есть спутник, который способен вспороть «Гилли» в мгновение ока, если мы дадим ему такую возможность. Ну, мы прикрутили какой-то рассеивающий щит – тогда, когда грабили станцию терраформирования, – кто-то из вас на это не просыпался, но в системе есть отчет о том, какие мы внесли изменения. А еще мы укрепили компьютерную систему, чтобы та сука… тот спутник… не смог нас просто отключить или открыть нам шлюзы и все такое. Мы предприняли все меры, но я все-таки считаю, что нос к носу мы можем просрать.

Тем не менее это было сказано с ухмылкой.

– Но я снарядил в мастерских несколько дронов. У них тоже защищенные системы и лазеры, которые, думаю, смогут сжечь спутник. Вот такой у нас план, по сути. Лучшая защита – это хорошее нападение и так далее. Приближаясь к нашей орбите, мы сжигаем эту паскуду и надеемся, что этого будет достаточно. В противном случае придется использовать передние установки «Гилли», а это выводит нас в зону ответного удара. – Он помолчал и договорил: – И вы, наверное, пытаетесь понять, на кой хрен вы все мне нужны, да?

Холстен кашлянул:

– Ну, Вайтес спросила меня, умею ли я стрелять. Я понимаю, что не великий тактик, но если против спутника нам понадобится огнестрел, то мы, видимо, уже проиграли.

Карст искренне расхохотался.

– Ага, ну… я строю планы на дальнейшее – рассчитываю выиграть. Потому что если мы не победим в бою со спутником, никакие расчеты уже не понадобятся. Так что будем считать, что мы его сожгли. Что дальше?

– Планета, – отозвался кто-то.

По собравшимся пробежала странная волна надежды и страха одновременно.

Карст мрачно кивнул:

– Угу. Большинство из вас этого не видели, но там обживаться будет сложно, по крайней мере поначалу. Я прав, Мейсон?

Холстен вздрогнул от неожиданного воззвания к его мнению. «Но, конечно, на поверхности были только мы с ним».

– Прав, – подтвердил он.

– Вот тут и понадобится огнестрел – тем, кто снизойдет до его применения. – Заранее притушивший ухмылку Карст снова включил ее на максимум. – По сути, на планете полно всякого зверья: пауков, жуков и прочего дерьма. Так что, обживаясь, нам надо будет выжигать и их тоже: вырубать лес, прогонять диких животных, уничтожать все, что нехорошо на нас посмотрит. Будет весело. Честно, именно такое я и предвкушал, когда садился на корабль. Но работенка непростая. И работать будут все. Не забывайте: мы – основная команда. Мы и новые начальники инженеров – вот как Аль… это наша работа. Мы должны все наладить. Все на нас рассчитывают. И только подумайте: когда я говорю «все», то имею в виду именно это. Кроме «Гильгамеша» ничего не осталось.

Он хлопнул в ладоши, словно эта речь придала ему сил и подняла дух.

– Группа безопасности, у кого из вас список наших новобранцев: разберитесь с ними и вооружите. Расскажите, в какой конец заглядывать нельзя. Вам всем потом присоединяться к нам в охоте на насекомых.

Холстен предположил, что это относится ко всем тем, кто имел глупость ответить «да», когда Вайтес спрашивала насчет владения оружием.

– Племя… – добавил Карст и тут резко притормозил. – Не стану ничего вам говорить: вы и так знаете, что вам делать. И вообще вы занимаетесь этим уже давно. Альпаш, но ты держись рядом: ты мне нужен для связи.

Похоже, «племенем» называли бортинженеров – или тех их потомков, кто сейчас не давал кораблю развалиться. Те немногие из них, кто еще здесь оставались, бросились бежать с видом людей, кому все происходящее представлялось скучным и необязательным, но кто понимает, что им все равно надо хорошо себя вести: словно дети на церковной службе.

– Так, Мейсон… Харлеи?

– Холстен.

– Ага. – Карст кивнул, нисколько не смутившись. – Нечто особое для тебя, так? Тебе предстоит заниматься своей работой. Спутник передает кучу всякого дерьма, а ты единственный мог бы понять, что он говорит.

– Передает… нам?

– Да. Возможно. Альпаш?

– Вероятно, нет, – ответил молодой техник.

– Короче, так: бери Мейсона и подключай. Мейсон, если что-то сможешь разобрать, дай мне знать. Лично я считаю, что он просто сумасшедший.

– Стал еще более сумасшедшим, – уточнил Холстен, и, хотя это была не шутка, Карст захохотал.

– Мы же все на борту, правильно? – сказал он почти с теплотой, обводя взглядом потрепанные внутренности «Гильгамеша». – Мы все в одной старой лодке.

Маска соскользнула, и секунду Холстен смотрел на трещины и грубые заплатки, составлявшие перетруженную душу Карста. Этот человек всегда выполнял приказы, а теперь он командует: последний генерал человечества перед лицом неизвестной опасности, в игре с самыми высокими ставками. Его несколько невнятный брифинг задним числом выглядел как попытка сохранить самообладание, причем давшаяся ему с огромным трудом. Несмотря на все ожидания, Карст справлялся. С учетом момента, с учетом личности.

А еще он, возможно, пьян. Холстен понял, что определить не сможет.

Альпаш провел его к пульту, по-прежнему ведя себя так, словно Холстен, Карст и остальные – это ожившие герои легенд, вот только в реальности вызывающие легкое разочарование. Холстену как профессионалу было бы интересно узнать, возник ли у племени какой-то цикл мифов о нем самом и остальных членах основной команды как о пантеоне капризных богов, хитроумных героев и чудовищ. Он понятия не имел, сколько поколений прошло с их последнего контакта с кем-то, кто не родился на «Гильгамеше», с…

Он собирался задать этот вопрос, но теперь один кусочек встал на место, и он понял, что не станет спрашивать – не сейчас. Не сейчас, когда наконец вспомнил о Лейн. Потому что Лейн наверняка уже давно умерла. Вспоминала ли она его перед концом? Приходила ли заглянуть в холодную тишину его гроба – посмотреть на своего спящего принца, которому она так и не позволила за ней вернуться?

Уловив изменившееся настроение Холстена, Альпаш нервно кашлянул.

Классицист нахмурился и отмахнулся от тревоги своего сопровождающего.

– Рассказывай про те передачи.

Бросив на него обеспокоенный взгляд, Альпаш повернулся к пульту. Устройство казалось старым, словно его не раз разбирали и собирали обратно. На боковой стороне оказались какой-то символ и надпись, которые выглядели новыми. Холстен секунду смотрел на нее и только потом разобрал слова:

«Не вскрывать. Полезных деталей нет».

Он засмеялся, решив, что видит шутку – из того мрачного юмора, к которому, как ему помнилось, технари прибегают в отчаянных ситуациях. На лице Альпаша не было никаких признаков того, что он видит в этом нечто смешное – или что это объявление не является просто неким священным символом племени. Холстен снова почувствовал тошнотворную горечь. Наверное, точно так же чувствует себя Карст. Он – просто кусок потерянного прошлого, пытающийся снова зацепиться за почти ушедшее будущее.

– Тут их много, – начал объяснять Альпаш. – Они идут постоянно, на разных частотах. Мы ничего понять не можем. Не знаю, что такое эта Аврана Керн, но, по-моему, капитан прав. Это похоже на бред. Кажется, будто планета сама себе шепчет.

– Планета? – переспросил Холстен.

– Насколько можно понять, эти сигналы идут не прямо от спутника. – Теперь, когда Альпаш стал говорить больше, Холстен уловил в его речи незнакомые ритмы: что-то от Лейн, что-то от автоматизированных систем «Гильгамеша», что-то совсем новое. Теперь это, похоже, стало говором рожденных на корабле.

Альпаш вывел цифровую картинку, которая, похоже, была обучающей.

– Здесь видно, что можно вывести из передач.

Холстен привык к тому, что «Гильгамеш» разжевывал такого сорта данные до состояния, удобоваримого для непосвященных, однако племя, похоже, не считало необходимым делать подобные скидки.

Встретив его недоуменный взгляд, техник продолжил:

– Мы предполагаем, что на планету идут передачи – такие же, как первоначальная цифровая последовательность, – и теперь мы ловим отраженный сигнал. Однако он определенно идет к нам от планеты.

– Вы поручали анализ кому-то из классицистов из груза? Там должны были быть студенты или…

Альпаш без улыбки ответил:

– Боюсь, что нет. Мы просматривали грузовые декларации. С самого начала их было мало. Ты последний.

Холстен какое-то время смотрел на него, обдумывая услышанное – думая о долгой земной истории до падения, до обледенения. Его культура имела такое фрагментарное и неточное представление о предшественниках, которым они постоянно пытались подражать, – и неужели даже эти жалкие сведения теперь сводятся к нему одному – к тому, что осталось в голове одного старика? «Вся эта история, а если… когда я умру?..» Он не мог поверить, что в запланированном Карстом рае для выживальщиков у кого-то будет время для уроков истории.

Он содрогнулся – не от обычного осознания своей смертности, но ощущая, как громадные, невидимые массивы уходят в забвение, безвозвратно и неотвратимо. А потом мрачно повернулся к сообщениям, которые теперь ему выводил Альпаш.

Спустя какое-то время Холстен наконец в достаточной степени разобрался с дисплеем, чтобы понять, сколько там записей… а они, предположительно, были только малой частью всего объема. «Что Керн задумала? Может, просто совсем с катушек съехала».

Он открыл одно из сообщений, однако оно совершенно не походило на те передачи со спутника, которые он помнил по прошлому разу. И тем не менее… Холстен почувствовал, как его давно не использовавшиеся аналитические способности пытаются проснуться и что-то понять, выявляя сложность и повторяющиеся моменты. Он выполнил тот анализ и моделирование, которые поволяло предоставленное ему устройство. Это были не бессмысленные помехи – но и не сообщения на староимперском, который раньше использовала Керн/Элиза.

«Возможно, это шифр», – подумал он вслух.

– Тут есть и второй тип, – пояснил Альпаш. – Большая часть таких, но некоторые выглядят иначе. Вот.

Холстен прослушал выбранную запись: еще одну последовательность импульсов, но на этот раз ближе к тому, что он мог определить как сообщение.

– Но только вот это? Никаких сигналов бедствия? Никаких числовых последовательностей?

– Это… и их сколько угодно, – подтвердил Альпаш.

– Сколько времени у нас до того… до того, как все начнется?

– Не меньше тридцати часов.

Холстен кивнул.

– Найдется, что мне поесть?

– Конечно.

– Тогда оставь меня тут, и я посмотрю, найду ли там чего-то для Карста.

Альпаш направился на выход, и мгновение Холстен собирался остановить его, задать невозможный вопрос, который историкам не положено задавать в отношении предмета изучения: «Каково это – быть тобой?» Вопрос, на который никто не способен ответить, потому что для этого необходимо полностью выйти за пределы собственной системы координат.

* * *

С небольшой помощью от племени он смог прошерстить системы «Гильгамеша» и найти хотя бы часть своего электронного инструментария, чтобы попытаться расплести сообщения. Ему выдали необходимое и оставили работать. Ему показалось, что на корабле очень многие рожденные на борту и разбуженные сейчас готовятся к тому моменту, к которому вели жизни многих поколений – или многие столетия сна. Он был рад, что в этом не участвует. Здесь, в этом конце времен, классицист Холстен Мейсон был рад корпеть над какими-то непонятными передачами в бесплодном поиске смысла. Он не Карст. И он не Альпаш и ему подобные. «Стар – я стар, как ни посмотри». Стар – и в то же время, похоже, достаточно бодр, чтобы пережить и сам корабль-ковчег.

Он понял, что большая часть сообщений совершенно не понятна. Как правило, они были очень слабыми и, как ему казалось, отправлялись с планеты во все стороны – просто улетали в пространство.

Или, вернее, отражались от планеты. Не отправлялись, конечно же. Он заморгал, чувствуя непонятное беспокойство. Однако каким бы ни был их источник, они были настолько далеки от всего, что было ему знакомо, чтобы он даже усомнился в том, что это и правда сообщения в каком-то шифре или на каком-то языке. Только упрямое наличие некой структурности убеждало его в том, что это не какая-то естественная интерференция или просто белый шум.

А вот другие… они были более сильными – и недавний анализ племени заставлял думать, что они могут быть направлены в сторону подлетной траектории «Гильгамеша», словно Керн использовала планету как отражатель, чтобы посылать им какие-то непонятные тирады. Или на них кричит сама планета.

Или планета кричит?

Холстен потер глаза. Он слишком долго работает. У него начали появляться бессмысленные предположения.

Но вот эти передачи… сначала ему казалось, что это такая же бессмыслица, как и остальные, однако он сопоставил их со старыми записями отправлений со спутника и попытался поработать с ними таким же образом: изменяя расшифровки методом проб и ошибок, пока из белого шума внезапно не вынырнуло нечто вроде сообщения. Там были слова – или, по крайней мере, он внушил себе, что определил там слова. Слова на Имперском С – слова из истории, мертвый язык, получивший новую мутировавшую жизнь.

Ему снова вспомнился акцент Альпаша. Эти передачи выглядели почти так, словно кто-то там говорит на каком-то варварском варианте древнего языка, закодированном точно так же, как свои сообщения кодировала Керн, – на каком-то деградировавшем или эволюционировавшем древнем языке… или же это просто неудачная попытка этот язык освоить.

Это была настоящая работа для историка – просто чтение. Он смог почти забыть их общие проблемы и притвориться, будто стоит на пороге какого-то великого открытия, которое будет важным для всех. «А что, если это не безумный бред умирающего компьютера? Что, если это что-то означает?» Однако если это с ними пытается говорить Керн, то она явно потеряла почти все, чем была, – та женщина / машина, которую помнил Холстен, без труда добивалась понимания.

«Тогда что она пытается сказать сейчас?»

Чем дольше он слушал самые ясные из этих расшифрованных передач – тех, которые были отправлены прямо к подлетной траектории «Гильгамеша», – тем сильнее ощущал, что кто-то пытается говорить с ним через миллионы километров и гораздо больший разрыв в понимании. Он даже мог обмануть себя и решить, что эти обрывочки фраз складываются в нечто вроде связного сообщения.

«Не приближайтесь. Мы не хотим войны. Уходите».

Холстен воззрился на свои результаты. «Я это просто нафантазировал?» Ясности не было: передача была в плохом состоянии и совершенно не соответствовала прежнему поведению Керн. Однако чем больше он смотрел, тем сильнее убеждался в том, что это и правда сообщение и что оно предназначается именно им. Им снова запрещали приближаться, но на этот раз десятками разных голосов. Даже в тех местах, которые он не мог распутать, ему удавалось выделить отдельные слова. «Убирайтесь. Мир. Оставьте. Смерть».

Он не мог решить, что говорить Карсту.

* * *

В итоге он поспал ради ясности мыслей, а потом поплелся к капитану в рубку.

– Ты почти не успел, – сказал ему Карст. – Я запустил дроны уже несколько часов назад. По моим расчетам, часа через два они уже сделают свое дело… если его вообще можно сделать.

– Сожгут Керн?

– Угадал, на хрен. – Карст уставился на окружающие его экраны отчаянным взглядом, который совершенно не сочетался с той усмешкой, которую он приклеил себе на лицо. – Давай, Холстен, выкладывай.

– Ну… это сообщение, и оно предназначено нам: это я могу сказать достаточно уверенно.

– «Достаточно уверенно»? Ученый гребаный! – Но это было сказано почти добродушно. – Так что Керн, по сути, вынуждена бомбардировать нас детским лепетом, прося, чтобы мы ушли.

– Большую часть я перевести не могу, но те отрывки, которые удалось разобрать, можно отнести именно к этой теме, – подтвердил Холстен.

На самом деле он был недоволен своими результатами, словно в этом, последнем исследовании в своей карьере, сделал какую-то ученическую ошибку и провалился. У него были передачи: огромный массив материала для перекрестных ссылок – и его не оставляло чувство, что он вот-вот совершит прорыв и ему все станет кристально ясно. Однако прорыва так и не случилось, а теперь возвращаться к работе уже было некогда. Ему казалось, что он слишком привязался к тому, как все делалось в Старой Империи – точно так же, как это было всегда и со всеми. Если бы он подошел к этим сообщениям с меньшей предубежденностью, а не попытался втиснуть в рамки прежних переговоров с Керн, что он смог бы обнаружить?

– Ну и идет она… – принял информированное решение Карст. – Мы никуда не улетим. У нас больше нет такого варианта. Все сводится к этому, как и всегда сводилось. Я прав?

– Прав, – безрадостно согласился Холстен. – От дронов что-то есть?

– Они не будут вести передачу, пока не окажутся достаточно близко, чтобы выполнить задачу, – ответил Карст. – Не сомневайся: я помню, на что эта гребаная Керн способна. Тебя ведь не было в том шаттле, когда она просто перехватила там все управление, так? Зависли в космосе с одним только жизнеобеспечением, пока она решала, что с нами сделать. Это было совсем не весело, можешь мне поверить.

– И все-таки она позволила вам сесть и нас забрать, – напомнил Холстен.

Он ожидал, что Карст гневно на него набросится, обвинит в мягкотелости, но на лице шефа безопасников отразилась задумчивость.

– Знаю, – признал он. – И если бы я думал, что есть хоть какой-то шанс… но она нас на эту планету не пустит, Холстен. Мы ведь уже пробовали, не раз. Она будет там сидеть на последнем шансе для человечества – и позволит нам всем умереть в космосе.

Холстен кивнул. Он не переставал думать о том, как планета злобно шепчет, требуя, чтобы они ушли.

– А можно мне передавать с корабля? Это даже могло бы отвлечь внимание от дронов… не знаю…

– Нет. Полная тишина. Если она настолько свихнулась, что нас не видит, не надо ей подсказывать.

Карст не мог сидеть спокойно. Он требовал доклада от своих заместителей-безопасников, он требовал докладов от старейшин – начальников племени. Он расхаживал туда-сюда, нервничал и пытался получить пассивные данные о полете дронов так, чтобы не насторожить Керн.

– Ты и правда думаешь, что она не заметит их приближения? – запротестовал Холстен.

– Как знать? Она же старая, Холстен, – очень старая. Намного старее нас. Она уже тогда была не в себе. Может, сейчас она уже окончательно сбрендила. Я не собираюсь давать ей какую-то фору. У нас будет всего один выстрел, а потом придется полагаться уже на самого «Гилли». В буквальном смысле один выстрел. Ты хоть представляешь себе, сколько энергии берет приличный лазер? И учти: эти два дрона – наши лучшие, сляпали из всех рабочих деталей, какие только нашлись. – Он сжал кулаки, сражаясь с грузом своей ответственности. – Все разваливается, Холстен. Нам надо добраться до этой планеты. Корабль умирает. Та идиотская лунная база Гюина – она умерла. Земля…

– Знаю.

Холстен попытался придумать что-то утешительное, но, честно говоря, не нашел что сказать.

– Шеф, – прервал их один из племени, – передача от дронов. Они подлетели к планете и готовы к развертыванию.

– Наконец-то! – чуть ли не закричал Карст и стал озираться. – Какой экран лучше? Который работает?

На четырех экранах зажглись картинки. Одна мигала и гасла, но остальные три оставались устойчивыми. Они увидели знакомый зеленый шар: предмет мечтаний, земля обетованная. Дроны летели по заданной траектории к орбите спутника, чтобы его перехватить и уничтожить. Им не было дела до того, что они видят, – в отличие от людей, чьи глаза теперь смотрели через их камеры.

У Карста отвисла челюсть. На секунду он, похоже, лишился даже способности сквернословить. Он слепо нащупал позади себя кресло и тяжело в него плюхнулся. Вся работа в рубке замерла: все уставились на экраны – на то, что стало с их раем.

Вахту на орбите нес не только спутник Керн.

Вокруг планеты, охватывая ее экватор широким кольцом, оказалось громадное переплетение тросов, линий и узлов: не спутники, а целая орбитальная сеть, замкнутая и растянувшаяся вокруг всей планеты без разрывов. Она ярко горела в лучах солнца, открывая навстречу звезде системы зеленые лепестки. В ней были тысячи узлов, распяленные в угловатые фигуры соединяющими их каналами.

Это была паутина. Казалось, какое-то немыслимое чудовище начало оплетать планету перед тем, как ее пожрать. Это была единая громадная паутина на геостационарной орбите – и металлический дом Керн был всего лишь одной точкой в ее бессчетной сложности.

Холстен вспомнил те тысячи и тысячи передач от планеты Керн – но не от самой Керн. Он вспомнил те полные ненависти шепотки, приказывающие, немыслимо, «Гильгамешу» повернуть и улетать. «Оставь надежду, всяк сюда входящий»…

Дроны уже шли на сближение, продолжая выцеливать спутник Керн, потому что их программа почему-то к подобному их не подготовила.

– Пауки… – медленно проговорил Карст. Его взгляд отчаянно метался в поисках подсказки. – Не может быть!

В его голосе зазвучали умоляющие нотки.

Холстен молча уставился на громадные силки, раскинутые вокруг планеты: с каждой секундой приближения дронов видны становились все новые детали. Он увидел, как по сети что-то бегает туда и обратно. Он увидел длинные нити, уходящие от нее в пространство, словно в жадном поиске новой добычи. У него по коже бежали мурашки, и он вспоминал свое короткое пребывание на планете и смерть мятежников.

– Нет! – сказал Карст бесстрастно и еще раз повторил: – Нет. Она наша. Она НАША. Она нам нужна. Мне плевать на то, что эти ублюдки с ней сделали. Нам некуда деваться.

– Что ты будешь делать? – еле слышно спросил Холстен.

– МЫ будем сражаться, – заявил Карст, и с этими словами к нему вернулась решимость. – Мы будем сражаться с Керн и… вот с этим. Мы прилетели домой, слышите? Это теперь наш дом. Другого у нас никогда не будет. И мы сорвем эту гребаную штуку с орбиты, если понадобится. Мы их выжжем. Мы всех их выжжем. А что еще нам остается?

Он потер щеки, а когда отнял руки от лица, то уже выглядел спокойным.

– Так. Мне нужны свежие головы. Альпаш, пора.

Техник кивнул.

– Что пора? – вопросил Холстен.

– Пора будить Лейн, – ответил Карст.

### 7.2 Что за грубый зверь

Далеко за пределами материальных щупальцев, которыми пауки окружили свою планету, лежит и более обширная паутина. Биотехнологические рецепторы в холодном космосе слышат радиосигналы, ждут возвращения беззвучных призывов в пустоту и выискивают нарушения в силе тяжести и электромагнитном спектре – дрожания нитей, которое даст им знать, когда к ним заявится гость.

Они готовились к этому дню на протяжении жизни многих поколений. Вся планета это делала – с тех самых пор, как им наконец удалось преодолеть пропасть между ними и Богом и сблизить кончики пальцев с кончиками лап. Вся их цивилизация объединилась с одной целью – и этой целью стало выживание.

Посланник целую вечность пыталась их подготовить, переплавить по Своему образу и подобию и дать им оружие. Она считала, что оно им понадобится, чтобы дать отпор. Только когда Она перестала обращаться с ними как с детьми… как с обезьянами… то смогла сделать то, что, наверное, должна была сделать изначально: сообщить им о проблеме и позволить найти такое решение, которое вписывается в их мышление и в их технологии.

Одним из плюсов того, что Бог перестала действовать непостижимо, стало то, что вся планета обрела прежде не ведомое единство. Ничто так не фокусирует коллективный разум, как угроза полного уничтожения. Посланник постоянно заверяла, что у пауков не будет будущего, если они не окажут «Гильгамепгу» сопротивления. Она прошерстила все свои обрывочные воспоминания об истории своего вида и нашла только иерархию разрушения: ее вид уничтожил фауну на планете Земля, потом обратился против своих родственных видов и, наконец, когда других подходящих противников не осталось, уничтожил самого себя. Человечество не выносит соперников, так Она им объяснила – даже в виде собственного отражения.

С тех пор на протяжении жизни многих поколений политическое единство паучьих городов трудилось над созданием этого громадного орбитального присутствия, используя все доступные им средства. Пауки вошли в космический век с отчаянной решительностью.

И вот сейчас Бьянка смотрит на темнеющее небо, на невидимую филигрань Большого Звездного Гнезда – орбитального города – и понимает, что предпочла бы, чтобы во время ее жизни этого не случилось.

Враг приближается.

Она никогда не видела этого врага, но знает, как он выглядит. Она выискивала древние Понимания, сохранившиеся в веках, которые уходили к тому времени, когда ее виду грозило истребление от челюстей гораздо более понятного противника. Ибо во время своего покорения муравьиной сверхколонии сородичи Бьянки столкнулись с теми, кто теперь ей известны как люди. В те дни в мире существовали великаны.

Теперь она видит (глазами давно ушедшего предка) того пленного монстра, что упал с неба – не от Посланника, как тогда считалось, а от этой приближающейся угрозы. Они и не подозревали, что это предвестник конца.

Трудно поверить, что такое громадное медлительное существо было разумным, – но, оказывается, было. Более чем разумным. Вот такие штуки – и Посланник тоже когда-то была такой штукой – и являются исходной расой, древними астронавтами, ответственными за всю ту жизнь, что развилась на планете Бьянки. И теперь они возвращаются, чтобы исправить свою ошибку.

Размышления Бьянки приводят ее из огромного мегаполиса Семи Деревьев к ближайшей якорной точке, быстро перемещая по канату в капсуле, приводимой в движение искусственной фотосинтезирующей самодостаточной мышцей. И вот она выходит, ощущая вокруг себя громадные открытые пространства. Большая часть ее мира лежит в зоне тропиков, а умеренный пояс все еще отдан лесам – либо в сельскохозяйственных целях, либо как заповедники дикой природы, либо как материал для каркасов, которые пауки используют при строительстве своих городов. Однако районы вокруг якорных точек расчищены – и перед ней встает громадный шатер с шелковыми стенами высотой в сто футов, сходящийся в одной точке, которая уходит на огромную высоту, за пределы возможностей ее зрения. Однако она знает, куда именно уходит этот трос: вверх, за границы атмосферы, а потом все дальше и дальше – тонкой нитью проходя половину пути до луны. Экватор усеян такими якорями.

Та давняя воздухоплавательница была права: существует более легкий способ вскарабкаться наверх и вырваться из гравитационного колодца на орбиту: достаточно было просто спрясть достаточно прочную нить.

Бьянка встречается со своими ассистентами – молчаливой группой из пяти самок и двух самцов, – и они спешат к еще одной капсуле. На этот раз в движение кабину приводят всего лишь принципы механики, примененные в огромном масштабе. Невероятно далеко находится сравнимый по тяжести груз, уже начавший движение к поверхности планеты. Благодаря применению той математики, которая освоена пауками уже много столетий назад, кабинка Бьянки начинает свой длинный подъем.

Она – генерал, тактик. Ей предстоит занять свое место в деловитом сообществе, известном как Большое Звездное Гнездо, чтобы командовать обороной планеты от инопланетных захватчиков – Звездных Богов. Именно она отвечает за выживание своего вида. Множество более мощных умов, чем ее собственный, составили план, который она попытается воплотить в жизнь, но именно от ее решений будет зависеть успех или провал.

Путь наверх долгий, так что у Бьянки полно времени для размышлений. Враг, с которым они столкнутся, – порождение невообразимых технологий, продвинувшихся далеко за пределы мечтаний величайших ученых ее расы. Они используют металл, огонь и молнию – подобающие инструменты для мстительных божеств. В ее распоряжении только легко рвущийся шелк, биохимия и симбиоз – и отвага всех тех, кто вручил ей свою жизнь.

Нервничая, она прядет и разрушает, прядет и разрушает – пока ее саму и ее соратников тянут к темным просторам космоса и сверкающей сети, ставшей величайшим архитектурным шедевром ее народа.

* * *

Порция, уже находящаяся на орбите в охватившей планету трехмерной скульптуре, которую называют Большим Звездным Гнездом, готовится к битве.

Громадная экваториальная паутина усеяна обиталищами, которые протягиваются от одного к другому, объединяются, расширяются или демонтируются. Это стало для пауков образом жизни, и они на удивление быстро к нему приспособились. Они – представители вида, которому очень подходит жизнь в постоянном свободном падении вокруг планеты. Они рождены, чтобы карабкаться и ориентироваться в трех измерениях. Их задние лапы служат мощным средством перепрыгивать туда, куда их точно нацеливают зоркие глаза и острый ум, а если они и промахнутся, то у них всегда есть страховка. Как это ни странно, но, как представляется Порции и многим другим, они рождены, чтобы жить в космосе.

Старые неуклюжие скафандры, которые когда-то первые воздухоплаватели надевали, чтобы оказаться в верхних слоях атмосферы, давно отошли в прошлое. Порция и ее команда пересекают прочерченный решетками вакуум быстро и ловко, совершая маневры, необходимые для подготовки к будущему бою. Большая часть скафандра расположена у них под брюхом: в легочные книжки поступает воздух, который химически вырабатывается по мере надобности, а не запасается в баллонах. Благодаря тренировкам и относительно нетребовательному метаболизму они могут оставаться в космосе в течение многих дней. Химический нагреватель крепится у них под телом рядом с компактным радио. Маска с линзами защищает глаза и рот. Прядильный орган на кончике брюшка соединен с крохотной шелковой фабрикой, которая прядет нити – чудовищно прочные нити – в безвоздушном пространстве. И, наконец, у них есть ранец с ракетным топливом и регулируемыми соплами, обеспечивающими им направленный беззвучный полет в пустоте.

Их экзоскелеты покрыты прозрачной пленкой толщиной в одну молекулу, которая предотвращает декомпрессию и потерю жидкости, почти не снижая чувствительность. На концы лап надеты изолирующие суставчатые рукава, защищающие от потери тепла. Они – настоящие космические солдаты.

Они перемещаются с каната на канат, с легкостью рассчитывая каждый прыжок: быстрые, ловкие и сосредоточенные.

Враг наконец-то появился – как и предсказывала Посланник. Понятие священной войны паукам чуждо, однако надвигающийся конфликт имеет все ее признаки. Имеется древний враг, который, как они знают, уничтожит их полностью, если они не смогут защитить себя. Имеется оружие, какого они даже представить себе не могут, как ни пытаются. Общее впечатление, которое они получили, – это пугающий богоподобный арсенал, так что Порция иллюзий не питает. Лучшая защита ее народа в том, что захватчикам нужна их планета, чтобы на ней жить: самые ужасные творения земной технологии не могут быть применены, чтобы не лишить всякой ценности тот приз, за который обе стороны сражаются.

Однако «Гильгамеш» и без этого может располагать множеством видов непредсказуемого оружия.

В отпущенное им время пауки сделали все возможное, оценив угрозу и подготовив лучший из доступных им в рамках их технологий и мышления ответ.

Есть армия: Порция – одна из сотен тех, кто будет на переднем крае, одна из десятков тысяч тех, кому, скорее всего, придется сражаться. Они погибнут – многие из них… или, по крайней мере, так они сами считают. Однако ставки очень высоки: отдельные жизни всегда перемалываются войной, но если и существует правое дело, то здесь именно оно. Решается судьба целого вида, эволюционной истории всей планеты.

Она слышала, что Бьянка уже поднимается наверх. Конечно, все рады тому, что командующая их планетарной обороной будет рядом с ними, – однако сам факт, что их предводитель уже поднимается, заставляет всех осознать, что происходит. Время наконец наступило. Битва за завтрашний день начинается. Если они проиграют, то у них не будет будущего, а с отсеченным завтрашним днем все вчерашние тоже потеряются. Вселенная продолжит вращение, но вот они… их как будто никогда и не существовало.

Порция знает, что великие умы ее народа рассматривали разнообразные виды оружия и различные планы. Ей приходится принять на веру, что та стратегия, которую ей выдали, – наилучшая. Самая достижимая и самая приемлемая.

Она и ее команда собираются вместе и смотрят, как другие отряды солдат стремительно появляются и распределяются по дальним участкам паутины. Ее взгляд устремляется в небо. Там в вышине появилась новая звезда – и одним своим видом она предвещает времена жуткого катаклизма и разрушений. В таких предсказаниях нет ничего от суеверной астрологии. Конец времен действительно настал – момент, когда один великий исторический цикл неумолимо наползает на другой.

Люди приближаются.

### 7.3 Девица, мать, старуха

– То есть как это – «разбудите Лейн»?

Карст и Альпаш повернулись к Холстену, пытаясь понять, почему на его лице внезапно отразилась мука.

– Ну, как сказал, так и есть, – ответил ему шеф безопасников недоуменно.

– Она ЖИВА? – У Холстена аж пальцы свело от желания схватить одного из них и хорошенько встряхнуть. – Почему никто… почему вы… почему будите ее только сейчас? Почему она не командует?

Карст явно оскорбился, но Альпаш поспешил вмешаться:

– Будить бабушку по пустякам нельзя, она сама так приказала. Она сказала – только в экстренной ситуации. Она нам говорила: «Когда я в следующий раз проснусь, то желаю пройтись по зеленой планете».

– Она так тебе и говорила, да? – переспросил Холстен.

– Она так говорила моей матери, когда та была еще маленькая, – ответил техник, спокойно встретив недоверчивый взгляд классициста. – Но это записано. У нас имеются записи многих позднейших высказываний бабушки. – Он наклонился к пульту, вызывая картинку, которая дергалась. – Но нам пора идти. Капитан?..

– Ага, да, я тут подежурю, – сказал Карст, явно все еще обиженный. – Поднимайте эту женщину на ноги, а потом связывайтесь со мной. Изложите ей ситуацию и скажите, что нам с Вайтес надо с ней посовещаться.

Альпаш направился в глубь корабля – за территорию основной команды и тех жилых помещений, с которыми был знаком Холстен. Классицист поспешил за ним, не желая оставаться с Карстом – и еще меньше желая заблудиться в плохо освещенных изношенных пространствах «Гильгамеша». Все рассказывало одну и туже историю медленного автолиза, самопожирания: менее важные системы и детали вырывались, чтобы справиться с проблемами более высокого приоритета. Стены были вскрыты, обнажая кости корабля. Экраны либо заполнялись помехами, либо зияли чернотой. Кое-где теснились группки членов племени, по-прежнему занятые неотложными работами по обеспечению жизни корабля – несмотря на близящийся кризис, – склонив головы, словно священники на молитве.

– Откуда вы вообще знаете, как ремонтировать корабль? – задал Холстен вопрос Альпашу в спину. – Прошло ведь… не знаю, сколько прошло. Даже считая с тех пор, как умер Гюин, не знаю. И вы уверены, что еще можете ремонтировать корабль? Просто… Что вы делаете?.. Вы механически заучиваете, как заставить корабль работать, или?..

Альпаш хмуро обернулся к нему:

– Думаешь, я не знаю, что имеет в виду капитан, когда говорит «племя»? И главная исследователей тоже. Им нравится считать нас дикарями, низшими. А мы обязаны принимать их… ваш… авторитет, как наших предшественников. Так распорядилась наша бабушка. Это – один из наших законов. Но мы ничего не делаем механически. Мы учимся – все мы – с самого раннего возраста. У нас сохранились учебники, лекции и обучающие модули. Наша бабушка о нас позаботилась. Думаешь, мы могли бы сделать то, что сделали, если бы не понимали? – Он остановился, явно злясь. Холстен насыпал соль на рану, нанесенную другими членами основной команды. – Мы из рода тех, кто отдали свою жизнь – всю свою жизнь, – чтобы сохранить это судно. Это было и остается нашим делом, которым мы занимаемся без какого-то вознаграждения и без надежды на облегчение: бесконечная череда хранителей, пока мы не доберемся до той планеты, которую нам обещали. Мои родители, их родители, и родители их родителей – все мы только и делали, что следили, чтобы ты и остальной груз корабля жили… или столькие из них, скольких мы могли спасти. А вам нравится называть нас «племенем» и считать детьми и дикарями, потому что мы никогда не видели Землю.

Холстен примирительно вскинул руки.

– Извини. А вы обсуждали это с Карстом? То есть он же вроде как на вас рассчитывает. Вы могли бы… выдвинуть требования.

Альпаш неприкрыто удивился:

– В такой момент? Когда решается будущее нашего дома – и старого дома, и нового? Ты считаешь, что сейчас подходящее время начинать ссориться друг с другом?

Секунду Холстен смотрел на своего молодого собеседника, словно видя перед собой совершенно новый вид гоминида, отделенный от него громадной когнитивной пропастью. А потом это ощущение прошло – и он встряхнулся.

– Она очень удачно сформулировала ваши законы, – негромко сказал он.

– Спасибо. – Альпаш явно счел это похвалой всей их культуре… или что там возникло в его странном тесном сообществе. – И сейчас я наконец ее увижу – здесь, в конце всего.

Они пересекли открытое пространство, которое Холстен внезапно узнал: воспоминание пришло к нему на половине дороги при виде помоста у одной из стен, где все еще торчали огрызки сломанных установок. Здесь стоял Гюин, когда делал заявку на вечную жизнь. Здесь первые предки Альпаша сражались плечом к плечу со своей королевой-воительницей и безопасниками Карста, часть из которых недавно были разбужены, обладая живыми воспоминаниями о событиях, которые для Альпаша должны стать песней, рассказом и странно перекрученной легендой.

Единственный экран был подвешен под утлом над выкорчеванными корнями установки для загрузки, злобно мигая разбегающимися узорами. «Как будто там все еще заключен Гюин», – подумалось Холстену. И почти сразу же, как ему показалось, он увидел искаженное яростью лицо прежнего капитана, проявившееся в размытых полосах на экране. А может, это были староимперские черты Авраны Керн. Содрогнувшись, он поспешил за Альпашем.

В итоге они оказались в помещении, которое, видимо, когда-то было кладовкой. Сейчас тут хранилось только одно: единственная стазис-камера. У основания постамента лежала куча маленьких предметов – статуэток из пластика, приблизительно изображавших женскую фигуру: подношения от ее приемных детей и их потомков матери – хранительнице человечества. Над этой скромной выставкой надежды и веры были закреплены лоскутки ткани, оторванные от корабельных костюмов, каждый с каким-то мелко написанным обращением. Это был алтарь живой богини.

Не только живой, но и пробудившейся. Альпаш и еще пара молодых техников почтительно стояли в отдалении, пока Иза Лейн обретала равновесие, опираясь на металлическую штангу.

Она оказалась очень хрупкой: ее прежний избыточный вес ушел, оставив кожу сморщенной и обвисшей на костях. Почти лысый череп был усеян темными пятнами, руки напоминали птичьи лапы – почти без плоти. Она стояла, сильно горбясь, так что Холстен даже подумал, не пришлось ли изменить стазис-камеру так, чтобы она проспала эти века, лежа на боку. Однако когда Лейн посмотрела на него, глаза у нее оказались прежними: ясными, зоркими и полными иронии.

Если бы она в этот момент сказала привычное: «Привет, старик!», он, наверное, не смог бы этого вынести. Однако она просто кивнула, словно было вполне ожидаемо увидеть стоящего здесь Холстена Мейсона – достаточно молодо выглядящего, чтобы его сочли ее сыном.

– Прекращай глазеть! – огрызнулась она почти тут же. – Ты и сам не картинка, а что сможешь сказать в свое оправдание?

– Лейн…

Он приближался к ней очень осторожно, словно ее могло снести даже просто движением воздуха.

– Не время для романтики, любовничек, – сказала она сухо. – Как я слышала, Карст все просрал, и теперь нам надо спасать род человеческий.

А потом она оказалась у него в объятиях – и он почувствовал под руками ее хрупкие тонкие кости и ее внезапную дрожь, словно она борется с воспоминаниями и эмоциями.

– Не лапай меня, дубина! – сказала она, но очень тихо – и не пытаясь его оттолкнуть.

– Я так рад, что ты еще с нами, – прошептал он.

– Ну да, еще на одну сдачу карт, – согласилась она. – Когда меня вскрыли, я так надеялась на настоящую естественную гравитацию! Неужели я слишком многого хотела? Но, похоже, так. Надо же: теперь я даже за Карста должна работать!

– Не суди Карста слишком сурово, – предостерег ее Холстен. – Ситуация сложилась… беспрецедентная.

– Это уж мне решать. – Она наконец высвободилась из его рук. – Честно, порой мне кажется, что я – последний компетентный человек. Наверное, только за счет этого я и держусь. – Она намеревалась шагнуть мимо него, но почти тут же споткнулась – и ее следующий шаг был уже значительно менее амбициозным: осторожное движение с опорой на палку. – Никогда не старей, – проворчала она. – И уж точно никогда не отправляйся в стазис старым. Тебе снятся молодые сны. Забываешь, к чему ты вернешься. Гребаное разочарование, можешь мне поверить.

– В стазисе сны не снятся, – возразил ей Холстен.

– Ну надо же, долбаный эксперт! – Она обожгла его взглядом. – Или мне теперь ругаться нельзя? Надо полагать, ожидаешь гребаной вежливости?

За вызывающими словами пряталось жуткое отчаяние: женщина, которая всегда могла чисто физически навязывать миру свою волю, теперь вынуждена была просить у него позволения – и позволения у собственного тела.

По дороге к Карсту Холстен пересказал ей все новости. Видно было, как Лейн упрямо пристраивает каждый кусочек на должное место, и она без стеснения останавливала его, чтобы требовать пояснений.

– Эти передачи, – подсказала она. – Значит, мы должны считать, что они на самом деле идут с планеты?

– Понятия не имею. Это… Наверное, это объясняет, почему большая их часть совершенно не понятна. Но это не объясняет те, что немного похожи на Имперский С… так что, возможно, это Керн.

– А мы пытались говорить с Керн?

– По-моему, Карст все поставил на незаметное нападение.

– До чего тонко! – бросила она. – Думаю, теперь пора бы поговорить с Керн, как считаешь? – Она приостановилась, тяжело дыша. – Да, правда: иди и сделай это прямо сейчас. Давай действуй. Когда доберемся до рубки, я поговорю с Карстом про пушки. А ты обсуди с Керн какую-нибудь хрень, узнай, что она скажет. Может, ей на самом деле не нравится, что по ней ползают пауки. Может, она теперь наш союзник. Не спросишь – не узнаешь.

У нее по-прежнему сохранилась прежняя целеустремленность – облекала ее, словно лохмотья прежде великолепного одеяния, – и Холстен даже немало воодушевился. Но это длилось только до тех пор, пока она не дошла до рубки и не увидела то, что передают дроны. Тогда Лейн остановилась на пороге и воззрилась на экран, точно в том же ужасе и растерянности, что и остальные. Мгновение все взгляды были устремлены на нее, и если бы она в этот момент объявила, что все потеряно, то, скорее всего, никто не захотел бы принять маршальский жезл.

Однако это была Лейн. Она держалась и боролась – будь то спутники, пауки или само время.

– Ё… – сказала она выразительно, а потом повторила еще несколько раз, словно это придавало ей сил. – Холстен, начинай переговоры с Керн. Карст, вызывай сюда Вайтес, а потом начинай рассказывать, что мы, на хрен, можем со всем этим сделать.

Получив в свое распоряжение связь (вернее, освоив с полдюжины обходных путей, которые, как объяснил Альпаш, техники придумали, чтобы компенсировать нестабильность системы), Холстен стал думать, что же можно отправить. Он знал частоту спутника, однако пространство вокруг планеты кишело шепчущими призраками – слабыми сообщениями, которые, как он уже вынужден был признать, не были просто сигналами спутника, отраженными от планеты.

Он попытался прочувствовать значимость этого факта и того беспрецедентного положения, в которое попал. Однако единственным доступным ему чувством оказался усталый страх.

Он начал составлять послание на своем безупречном имперском С, мертвом языке, которому, похоже, предстояло пережить человечество. «Корабль-ковчег «Гильгамеш» вызывает доктора Аврану Керн»… Он споткнулся на «требуется ли вам помощь»: ему в голову лезли неуместные варианты, например «Доктор Керн, вы покрыты пауками».

Он глубоко вздохнул.

«Корабль-ковчег «Гильгамеш» вызывает доктора Аврану Керн». И будем говорить прямо: она их знает, и они знают ее: они же все-таки давние противники. «У нас не осталось иного варианта, кроме высадки на вашу планету. Стоит вопрос выживания человека как вида. Пожалуйста, подтвердите, что не будете нам препятствовать». Это была жалкая мольба. Он осознавал это, хоть и отправил сообщение к планете со скоростью света. Что Керн может сказать, что их удовлетворило бы? Что может сказать он, чтобы заставить ее отказаться от своего безумного предназначения?

К этому моменту уже пришла Вайтес, и они с Карстом и Лейн сели тесным кружком, обсуждая важные вопросы и предоставив Холстену болтать с пустотой.

А потом пришел ответ – или нечто вроде.

Его отправили с того узла паутины, который Карст определил как спутник, – и он был гораздо мощнее, чем те слабые сигналы, которые Холстен анализировал перед этим. Можно было не сомневаться в том, что ответ адресован «Гильгамешу» и предназначен именно им. Если это когда-то и была Керн, то, похоже, ее давно не стало: это была не ее четкая старомодная речь, а снова тот странный почти-имперский, который он ловил до этого: нагромождение чепухи и цепочек букв, которые выглядели как слова, но словами не были – а между ними несколько слов, которые могли быть даже фрагментами предложений, словно неграмотный подражает письму по памяти. Неграмотный с доступом к радио и способностью кодировать сигнал.

Он снова отправил послание, на этот раз вызывая Элизу. А что ему было терять?

Ответ был в том же духе. Он сравнил его с предыдущим: несколько повторенных участков, несколько новых – и к этому моменту его взгляд профессионала выделил определенные повторяющиеся закономерности в тех обрывках, которые ему интерпретировать не удавалось. Керн пыталась что-то им сказать. Или, вернее, что-то пыталось им что-то сказать. Он не знал, было ли это по-прежнему приказом убираться, и если это так, то нет ли там какого-то предупреждения им? Поворачивайте обратно, пока не поздно?

Но для них нет «обратно». Они сейчас на пути к единственной потенциально пригодной для жизни планете, которой они в состоянии достичь.

Он размышлял над тем, что можно было бы послать, чтобы вытолкнуть Керн в нечто, хоть немного похожее на разумность. Или Керн сейчас уже тоже превратилась в отказывающее устройство? Может, близится конец всем творениям рук человеческих, как он пришел к самим творцам?

Невозможно было допустить, что вселенная останется создателям этой охватившей планету паутины – легионам безмозглых ползучих тварей, которым никогда не узнать испытаний и трудностей, через которые прошло несчастное человечество.

Новое сообщение пришло им на той же частоте. Холстен тупо его выслушал: даже не имитация языка, а просто цифровой код.

К его стыду, опознал его «Гильгамеш», а не он сам. Это был тот сигнал, который Керн когда-то отправляла к планете. Это был ее тест на разумность для обезьян.

Не пытаясь анализировать свои побуждения, Холстен составил правильный ответ (ближе к концу – с подсказками «Гильгамеша») и отправил обратно.

Последовала новая серия вопросов – на этот раз новых.

– Что это?

Лейн оказалась у него за спиной, как в былые времена. Если не оглядываться, можно было убедить себя в том, что со времени их прошлого сеанса утекло не так уж много воды.

– Керн нас проверяет, – ответил он. – Может, хочет убедиться, что мы достойны?

– Отправляя нам экзамен по математике?

– Она и раньше была не слишком логична. Так почему бы и нет?

– Ну, так отправляй ей ответы. Давай!

Холстен так и сделал: составлять ответ стало намного легче, когда из уравнения удалили сложности самого языка.

– Конечно, мы понятия не имеем, какой в этом смысл, – напомнил он.

– Но остается надеяться, что смысл есть, – отозвалась она сухо.

Холстен смутно отметил, что на заднем плане переминаются Карст и Вайтес, которым не терпится вернуться к обсуждению военных действий.

Третьего этапа теста не было. Вместо этого они получили новую порцию того раздражающе почти-имперского С, который Холстен уже видел. Он быстро его проанализировал, прогнав через свой дешифровщик и программу распознавания закономерностей. Текст казался более простым и с гораздо большим количеством повторяющихся участков. Ему в голову пришло сравнение «как разговор с ребенком», и он испытал еще один головокружительный момент сомнений в том, кто или что говорит там, далеко. «Керн, конечно же? Только Керн, которая стала странной – еще более странной – из-за разъедающего воздействия времени и расстояния». Однако, хотя точкой отправки сигнала и было крошечное Сторожевое Обиталище Керн, какой-то уголок его сознания уже понял, что это не так.

– Я могу определить часть слов, которые часто используются, – объявил он хрипло, когда он со своим набором программ закончил работу. Ему не удалось заставить свой голос не дрожать. – Я нашел явную форму глагола «приближаться» и слово «близко», и кое-какие индикаторы, которые я связал бы с «позволением» или «согласием».

Это объявление было встречено именно таким задумчивым молчанием, какого оно заслуживало.

– Значит, они запели по-другому, – отметил наконец Карст. – По твоим словам, раньше было «убирайтесь на хрен».

– Было, – кивнул Холстен. – Оно изменилось.

– Потому что Керн отчаянно нуждается в наших великолепных знаниях математики? – вопросил шеф безопасников.

Холстен открыл было рот, но тут же снова закрыл, не желая придавать своим подозрениям весомость.

Это за него сделала Лейн:

– Если это и правда Керн.

– А кто же еще?

Однако в голосе Карста появились резкие ноты, показывавшие, что не так уж он и туп.

– Нет никаких данных о существовании чего-то, помимо Керн, что бы вело оттуда передачу, – решительно заявила Вайтес.

– А как насчет вот этого?

Холстен ткнул пальцем в экран, где по-прежнему были картинки с дрона.

– Нам неоткуда узнать, что происходило на планете. Это ведь был эксперимент. Возможно, то, что мы видим, – это аберрация, как на серой планете с ее грибами. Суть в том, что спутник Керн по-прежнему здесь присутствует, а сигнал идет от него, – заупрямилась Вайтес.

– Или, возможно… – начала Лейн.

– Не исключено, – оборвала ее Вайтес. Видно было, что само допущение ей отвратительно. – Но это ничего не меняет.

– Точно! – поддержал ее Карст. – То есть даже если они… если Керн… говорят: «ага, садитесь», что нам делать? Потому что если у нее остались все ее штучки, она может нас настругать, как только мы выйдем на орбиту. И это даже не говоря об этой ублюдочной дряни и о том, на что она способна. Я о чем: если это что-то выросло на планете, так это ведь эксперимент Керн, верно? Может, оно делает то, что она прикажет.

Наступило неловкое молчание: все выжидали, не скажет ли кто-нибудь что-то в пользу противоположного варианта, хотя бы для проформы. Холстен прокручивал услышанное, пытаясь составить фразу, которая не прозвучала бы совершенно безумно.

– Когда-то в Старой Империи была традиция, – медленно проговорила Вайтес, – предоставлять выбор преступникам, тюремным заключенным. Брали двоих и приказывали помиловать или обвинить друг друга, причем каждый принимал решение в одиночку, не имея возможности посовещаться. Все проходило действительно хорошо, если оба решали друг друга помиловать, но они подвергались какому-то наказанию, если оба друг друга обвиняли. Но ах, если вы оказывались заключенным, решившим помиловать друга, и обнаруживали, что он в ответ вас обвинил…

Она улыбнулась, и по этой улыбке Холстен вдруг понял, что она все-таки постарела, просто это почти не отражалось на ее лице, не проявлялось из-за того, что она не давала воли никакой мимике.

– Тогда какой же выбор правильный? – спросил у нее Карст. – Как заключенные из этого выбирались?

– Логический выбор зависит от ставок: от взвешивания наказаний в случае различных вариантов, – объяснила Вайтес. – Боюсь, что факты и ставки очень суровы и очень ясны. Мы можем приблизиться к планете в надежде, что, вопреки всему прошлому опыту, теперь нас готовы принять. Как и сказал Карст, это сделает нас уязвимыми. Мы подвергнем корабль опасности, если окажется, что это была просто уловка или даже Мейсон вообще сделал какую-то ошибку при переводе. – Она скользнула взглядом по Холстену, словно предлагая ему возражать, но на самом деле он был отнюдь не уверен в собственных успехах. – Или же мы атакуем: используем дроны прямо сейчас и готовимся продолжить нападение, когда «Гильгамеш» достигнет планеты. Если мы так поступим и ошибемся, мы лишим себя бесценного шанса достичь с интеллектом Старой Империи некого соглашения. – В ее голосе звучало искреннее сожаление. – Если мы придем с миром и ошибемся, мы, скорее всего, погибнем – все мы, все человечество. Не думаю, что стоит спорить относительно весомости того, что нам предлагается. Для меня на этом этапе есть только один разумный вариант.

Карст мрачно кивнул.

– Мы этой суке никогда не нравились, – напомнил он. – С чего ей было вдруг менять точку зрения?

«Спустя несколько столетий и массу пауков – это отнюдь не «вдруг»», – подумал Холстен, но эти слова остались непроизнесенными. А вот Лейн смотрела на него, явно ожидая какого-то участия в разговоре. «Да неужели кто-то на самом деле готов прислушаться к классицисту?» Он молча пожал плечами. Он подозревал, что потери в случае военных действий могут отказаться намного значительнее того, что назвала Вайтес, но не мог спорить с ее оценкой относительно полной потери всего, если они ошибочно пройдут по мирному пути слишком далеко.

– Что важнее, эта логика универсальна, – добавила Вайтес, глядя в лицо каждому по очереди. – На самом деле не важно, что именно ждет нас у планеты. Это математика, и только. У нашего противника те же опции, то же взвешивание. Даже если радушный прием и наше примерное поведение в гостях могут дать наилучшие результаты для всех, цена предательства слишком высока. Так что мы можем заглянуть в мысли наших противников. Мы знаем, что им нужно принять такие же решения, что и нам, потому что цена ненужной войны настолько ниже ошибочного выбора мирных отношений. И та же логика будет двигать решением того, что там находится, будь то человеческий разум, или машина, или…

«Пауки?»

Однако было видно, что Вайтес не может даже произнести это слово, и, когда это за нее сделала Лейн, старший исследователь чуть заметно вздрогнула.

«Значит, Вайтес не любит пауков, – мрачно подумал Холстен. – Ну, она-то на эту чертову планету не спускалась ведь, да? Она не видела этих раздутых чудищ. – Его взгляд упал на картинку с опутанным паутиной миром. – Может ли это быть разумная жизнь? Или Вайтес права, и это просто какой-то безумный эксперимент, который пошел не так… или даже пошел так? Не могли ли Старой Империи зачем-то понадобиться гигантские космические пауки? А почему бы и нет? Как историк, я должен признать, что они делали массу глупостей».

– Ну же, – поторопил их Карст, – я жму на кнопку или как?

В итоге все посмотрели на Лейн.

Постаревшая глава техотдела сделала несколько осторожных шагов вперед, стуча палкой об пол и глядя на полученную с камеры дрона картинку с завернутой в паутину планетой. Ее глаза, видевшие, как века проходят некой бесконечностью с паузами, попытались все оценить. У нее было лицо женщины, которая смотрит в лицо мрачной судьбе.

– Выцеливай спутник, – наконец негромко решила она. – Идем с боем. Ты прав – на кону слишком многое. На кону все. Сбей его.

* * *

Карст отдал приказ тут же, словно опасаясь, что кто-нибудь струсит или передумает. За миллионы километров от них по ходу неумолимого движения «Гильгамеша» дроны получили указания. У них на прицеле уже находился металлический кулак спутника, пойманный в громадную экваториальную паутину.

На дронах стояли самые лучшие лазеры, какие удалось восстановить племени, соединенные с небольшими термоядерными реакторами. Они уже подлетели максимально близко, пробираясь на геостационарную орбиту над пойманным спутником с минимальными затратами энергии.

Они произвели выстрел, оба одновременно ударив в одну точку на корпусе спутника. Где-то далеко уже замер Карст, но изображение, на которое он отреагирует, успеет устареть к тому моменту, когда он его увидит.

Секунду ничего не происходило: только энергия вливалась в древнюю, изрытую оболочку Наблюдательной гондолы Брин-2. Карст с набухшими на лбу венами уже сжимал кулаки, уставившись на экран, – словно его воля способна пересечь пространство и время, добиваясь результата.

А потом с беззвучным цветком пламени, почти моментально погасшим, сверлящие лучи достигли чего-то жизненно важного внутри – и прослуживший доктору Авране Керн много тысячелетий дом развалился, а нити паутины по обе его стороны съежились и отскочили в стороны под внезапным жаром. Продолжая высыпать свое содержимое в жадную пустоту космоса, разбитый спутник вырвался из путаницы креплений, прожигая дыру в паутине, и ушел от дронов за счет оттока материи из рваных ран.

Сами дроны уже сделали все, что могли: выстрел оружия полностью осушил и охладил их реакторы. Они закувыркались по поверхности паутины, чтобы упасть или улететь прочь.

А вот спутник ждала более определенная судьба. Он упал. Подобно подопытным Керн так невообразимо давно он был выбит с орбиты, чтобы попасть в объятия планетного притяжения, и, беспомощно ввинтившись в атмосферу, прочертил огненную полосу по небу – просто старая бочка с одной древней обезьяной в изношенном обиталище, доставившая встревоженным зрителям внизу последнее послание.

### 7.4 Последние времена

Они отслеживали его огненный след через все небо.

Хотя активное поклонение Посланнику в эти просвещенные времена практически отсутствовало (зачем вера, когда имеются исчерпывающие доказательства истинной природы Бога?), пауки наблюдали за пламенной чертой либо своими глазами, либо с помощью суррогатных глаз своих биологических систем и понимали, что что-то из их мира ушло. Посланник всегда была здесь. Они сохранили воспоминания о далеких, примитивных временах, когда этот движущийся огонек в небесах служил им компасом и источником вдохновения. Они помнили пьянящие дни Храма и первый обмен сообщениями между Богом и Ее паствой. То, что было частью их культурного сознания с начала времен, что-то, что, как говорил им разум, было древнее их собственного вида… и вот теперь его не стало.

В тишине своего темного рабочего кабинета Фабиан ощущает неожиданное потрясение. Уж он-то совершенно не религиозен. Непознанное интересует его только в том плане, чтобы зафиксировать его с помощью экспериментов и логики и тем самым сделать познаваемым. И все же…

На матовом экране он видел картину, созданную тысячами крошечных хроматофор различного цвета, которые сжимаются или расширяются, формируя точечные участки общего изображения. Глубоко под землей, где находится его кабинет, он не мог наблюдать происходившее напрямую. Он – бледный, угловатый, неухоженный представитель своего вида и редко испытывает особое желание увидеть солнце: он работает в соответствии с собственными ритмами, которые имеют мало отношения ко дню или ночи.

«Ну что ж, – говорит он свому постоянному собеседнику, – похоже, это подтверждает все то, что ты нам говорила».

«Конечно. – Ответ исходит от самих стен: невидимое присутствие окружает его, словно демонический фамильяр. – И вам надо ответить при первой же возможности. Они не дадут вам ни шанса».

«Группа связи, похоже, добилась каких-то успехов, прямо перед этим», – отмечает Фабиан.

Выгнутые стены вокруг него кипят и дрожат: тысячи тысяч муравьев заняты непостижимой работой, которая позволяет этой колонии – на самом деле суперколонии, возродившейся по прошествии столь долгого времени, – функционировать совершенно уникальным образом.

«На успех у них никаких шансов не было. Я только рада, что они получили эту недвусмысленную демонстрацию намерений врага. Однако меня тревожит стратегия, которая будет применена».

Странное явление представляет собой эта бестелесная речь. Мышечные поршни в стенах имитируют изящные паучьи шаги. В других местах общение по-прежнему идет с помощью радио, но здесь Фабиан может разговаривать с ней, словно с пауком: с особенно замкнутой и раздражительной самкой, по его мнению, но все же с пауком.

Она разговаривает на том же странном, выработанном между пауками и их Богом языке, но в последнее время начала создавать на экранах пару призрачных педипальп, чтобы добавлять своей речи выразительности, применяя примитивизированный визуальный язык самих пауков. Фабиану, который никогда не чувствовал себя непринужденно в обществе себе подобных, ее общество нравится. Этот факт, а также его несомненные способности в области химической архитектуры и программирования, обеспечили ему эту ключевую роль. Он – руки и доверенное лицо Посланника в том виде, какой она имеет теперь.

«Интересно, осталось ли от меня в итоге хоть что-то».

Слова стали медленными, неуверенными. Поначалу Фабиан думает даже, не возник ли очередной сбой в устройстве или, возможно, в программировании колонии. Потом он решает, что это один из тех моментов, когда его собеседник пытается использовать какие-то остаточные интонации или ритмы речи, которые использовала бы в иное время и в другом обличье.

Он обращается к устройству как к доктору Авране Керн. Оно не любит, чтобы его звали Богом или Посланником. После долгих споров они нашли сочетание произвольных движений, которые вроде бы напоминают то имя, которым оно когда-то называлось. Это – одна из многих причуд, которым Фабиан рад потворствовать. Все-таки у него с Богом особые отношения. Он Ее ближайший друг. Он отвечает за Ее должное функционирование и устранение ошибок в Ее программировании.

Вокруг него, в лабиринте туннелей и пещер, топография которых постоянно изменяется, живет колония из сотни миллионов насекомых. Они взаимодействуют медленнее электронной системы, созданной руками человека, однако крошечный мозг каждого насекомого сам по себе уже являет собой емкое устройство для хранения данных и принятия решений, а общие вычислительные способности колонии в целом даже не поддаются оценке. Облачные расчеты: не скорость, но бесконечно реконфигурируемая широта и сложность. Тут оказалось более чем достаточно места для загрузки разума Авраны Керн.

На разработку ушло немало времени, но в конечном итоге она ведь была просто информацией. Все и всегда суть просто информация, если у вас достаточно мощностей, чтобы ее охватить. И еще немало времени ушло на то, чтобы скопировать эту информацию со спутника в колонию на поверхности планеты. И еще немало – гораздо больше – времени понадобилось для того, чтобы перезагруженное организовалось настолько, чтобы быть в состоянии сказать: «Я существую». Но оно существует – сейчас, и существовало уже довольно долгое время. Колония, внутри которой живет и работает Фабиан, это Бог во плоти, реинкарнация Посланника.

Фабиан устанавливает радиосвязь с одной из орбитальных обсерваторий и уточняет приближение врага: он следует траектории, которая подтверждает, что он будет пытаться выйти на орбиту их планеты. Теперь наступает время ожидания. Вся планета ждет – не только пауки, но все те виды, с которыми они установили связи. Они скоро окажутся под молотом, во всей своей массе, и в своей изобретательности столкнутся с видом, который непреднамеренно создал их, а теперь столь же бездумно намерен их уничтожить. Это пауки, муравьиные колонии, ротоногие в океане, полуразумные жуки и десяток других видов с различной пропорцией разумности и инстинкта – и все они в какой-то степени понимают, что настали последние времена.

На орбитальной паутине Бьянка прекратила планирование. Порция ждет вместе с остальными, готовая сражаться с возвращающимися космическими богами. Пока им остается только цепляться за свои паутины и с помощью усиленных технологиями способностей отслеживать приближение конца.

* * *

И вот громадина «Гильгамеша» уже близка, заканчивая долгое торможение: чуть живые маневровые двигатели стараются замедлить его настолько, чтобы вектор движения при проходе мимо планеты сложился с силой притяжения и вывел ковчег на орбиту.

Хотя они знали о размерах противника по своим собственным замерам и записям Керн, масштабы «Гильгамеша» внушают трепет. Не один паук сейчас думает: «Как мы сможем воевать с вот этим?»

А потом орудия корабля-ковчега открывают огонь. Подлет был рассчитан таким образом, чтобы экваториальная паутина оказалась на прицеле передних противоастероидных лазеров, – и в своем стремительном движении «Гильгамеш» эффективно использует представившуюся возможность. У паутины нет центра, нет жизненно важной точки, в которой точный удар нанес бы обширный ущерб, так что лазеры выжигают все подряд, поджаривая нити, вскрывая узлы, создавая громадные прорехи в структурированной паутине. Пауки гибнут: внезапно оказавшись в вакууме, сброшенные в космос или на планету… некоторые даже испаряются в огненной ярости лазеров.

Порция получает доклады о потерях, пока она со своей воинской группой готовится к контратаке. Она понимает, что в один опаляющий момент они потеряли некоторое количество солдат, некоторую часть вооружения: их просто притушили вслепую. Бьянка совещается с ней: электрический ток в рации вызывает вибрации, имитирующие танцующие ритмы речи.

«План сражения не меняется, – подтверждает Бьянка. Она уже должна была составить полную картину того, что потеряно и что еще осталось. Порция не завидует ее задаче по координации всей орбитальной обороны. – Вы готовы к развертыванию?»

«Готовы. – Разрушения вызывают у Порции прилив яростной решимости. Смерти, разрушение Посланника, бездумное зверство разжигают в ней праведный гнев. – Мы им покажем».

«Мы им покажем! – откликается Бьянка столь же решительно. – Вы – самые быстрые, самые сильные, самые хитрые. Вы – защитники нашего мира. Если вы не справитесь, тогда мы все словно и не жили. Все наши Понимания станут прахом. Я прошу вас все время помнить о плане. Я знаю, что некоторые испытывают неуверенность и сомнения. Сейчас для этого не время. Величайшие умы нашего народа сошлись на том, что вам надо сделать необходимое, – и это нужно для того, чтобы мы остались теми, кто мы есть».

«Мы понимаем».

Порция знает, что громадная туша корабля-ковчега, затмевающая звезды, приближается. Другие отряды уже начали действовать.

«Удачной охоты!» – желает им всем Бьянка.

Повсюду начинают работать орбитальные орудия паутины. Каждое представляет собой один кусок материала – камень, поднятый космическим лифтом или пойманный в пространстве и удерживаемый в сети под громадным напряжением. И стопор внезапно убирают, запуская снаряд на огромной скорости в вакуум, в сторону корабля.

«Но крошечные», – думает Порция.

Те громадные глыбы, которые она видела, – ничто рядом с кораблем-ковчегом. Наверняка его корпус укреплен против таких снарядов.

Однако пауки не просто бросают камни. Запущенные снаряды служат нескольким целям, но в основном они – просто отвлекающий момент.

Порция чувствует, как вокруг нее натягивается паутина.

«Убедитесь, что ваши тросы свернуты как следует, – сигналит она своим товарищам. – Это будет резко».

Спустя считаные секунды она с отрядом выброшена в пространство по касательной, которая пересечется с траекторией «Гильгамеша», выходящего на стационарную орбиту.

Сначала она инстинктивно поджимает лапы: прилив ужаса затапливает ее разум, грозя его поглотить. А потом срабатывает подготовка – и она начинает проверять своих солдат. Они расходятся в своем полете к месту встречи с «Гильгамешем», но по-прежнему присоединены к центральной оси, составляя вращающееся колесо – одно из многих, которые сейчас несутся к кораблю.

Лазеры ковчега сжигают первые несколько камней: взрывной нагрев в точно рассчитанной точке заставляет их улетать с дороги. Другие камни врезаются в бока корабля, отскакивая или впечатываясь. Порция видит как минимум одну тонкую струю воздуха, потерянного от удачного – или неудачного – удара.

А потом она и ее команда готовятся к столкновению. По радио ей приходят посекундные указания от вычислительных колоний на орбитальной паутине, которые должны помочь им замедлить подлет с помощью маленьких ракетных двигателей со скудным запасом топлива. Порция прекрасно понимает, что это, скорее всего, станет дорогой без возврата. Если они потерпят неудачу, то возвращаться будет некуда.

Она затормозила настолько, насколько смогла, и выпустила дополнительный отрезок троса, чтобы оказаться дальше от сестер. Она разводит лапы и надеется, что смогла в достаточной степени погасить скорость.

Она приземляется неудачно, не сумев ухватиться крючьями, закрепленными на ее изолирующих перчатках, и отлетает от корпуса «Гильгамеша». Другим ее товарищам повезло больше, и, ухватившись шестью лапами, они подтягивают ближе своих заблудших собратьев, включая Порцию. Одной из их отделения не повезло еще сильнее: она приземлилась под углом и разбила маску. Она умирает, мучительно дергая лапами, – и ее беспомощные крики доходят до ее спутников по металлическому корпусу.

Горевать некогда. Ее труп приматывают к корпусу куском паутины – и они продвигаются дальше. Им ведь надо воевать.

«Мы им покажем, – думает Порция. – Мы им покажем, как они не правы».

### 7.5 Маневры

– Камни! Они бросают в нас камни! – изумленно провозгласил Карст. – Это каменный век с выходом в космос!

Один из пультов замигал и погас, а остальные начали покрываться зловещими янтарными огнями.

– Карст, у нас не военный корабль! – огрызнулась Лейн срывающимся голосом. – «Гильгамеш» не рассчитывался ни на какие нагрузки, за исключением разгона и торможения, и уж точно не на удары…

– У нас пробоина в грузовом, – доложил Альпаш таким голосом, словно кто-то попрал его святыни. – Внутренние двери… – Секунду, похоже, было не ясно, что там с дверями, но потом он договорил: – Загерметизированы, секция отрезана. У нас… потери груза…

– Груз и так в вакууме – или почти что. Разгерметизация не должна причинить ущерб, – вмешалась Вайтес.

– У нас повреждены сорок девять камер, – сообщил ей Альпаш. – От ударов и от скачков напряжения в результате повреждений. Сорок девять.

Никому не захотелось это обсуждать. Полсотни погибших от одного попадания. Пустяк по сравнению с общим грузовым манифестом. Однако ужасает, если вспомнить, что стоит за словом «груз».

– Мы на орбите, в ста восьмидесяти километрах от паутины, – сказал Карст. – Нам надо ответить. Они станут снова швырять в нас камни.

– Станут ли? – внес свою жалкую лепту Холстен.

– Может, они перезаряжаются.

– Какие еще повреждения получены? – спросила Вайтес.

– Я… не знаю, – признался Альпаш. – Датчики на корпусе… ненадежны, а часть вообще отказала. Кажется, основные системы не повреждены, но другие участки корпуса могли стать слабее… наши системы отслеживания отказов были изменены так, чтобы сосредоточиться на экстренных ситуациях и важнейших участках.

Иначе говоря, они просто не смогли обеспечить работу всей сети.

– Мы можем переместить лазеры, – объявил Карст так, словно это естественно вытекало из сказанного. Возможно, в голове Карста это так и было.

– Думаю, переместить корабль было бы несколько легче, – сообщила ему Лейн. – Просто разверни его так, чтобы противоастероидные установки нацелились на паутину. На орбите наша ориентировка значения не имеет.

Карст заморгал: похоже, ему трудно было расстаться с мыслью о том, что носовая часть должна находиться впереди, – но потом кивнул.

– Ну, тогда давай начинать. Насколько долго?

– Зависит от реагирования систем. Может понадобиться какой-то ремонт.

– У нас может не быть…

– Отвали, Карст. Мы тобой в одной лодке, в буквальном смысле. Я сделаю это настолько быстро, насколько возможно.

– Ага, ладно.

Карст поморщился, видимо, вспомнив, что его положение временного командующего изменилось с пробуждением Лейн.

Постаревшая женщина уселась перед одним из работающих пультов. Ее сразу окружило несколько членов племени, готовых выполнять ее распоряжения. Холстен подумал, что выглядит она ужасно усталой, и в то же время он ощущал в ней прежнюю энергию. Время сражалось с Лейн за власть над этим согбенным, хрупким телом – но пока время проигрывало.

– Мы просто не сможем прожечь себе путь к власти на планете, – отметила Вайтес.

– Еще как сможем! – упрямо возразил Карст. – Серьезно: мы же можем сжечь всю паутину, просто послать ее на хер в космос как дырявый… носок, типа. – И тут же добавил: – Заткнись, Холстен! – когда ему показалось, что классицист намерен возмутиться таким сравнением.

– Карст, проверь, пожалуйста, заряд противоастероидной установки, – терпеливо предложила Вайтес.

Карст нахмурился:

– Ну, так мы ее подзарядим.

– Направив на это всю энергию, которая сейчас обеспечивает работу жизнеобеспечения или защитной оболочки реактора, – согласилась Вайтес. – Но даже если у тебя все получится, что дальше? Что насчет планеты, Карст?

– Планеты? – недоуменно заморгал он.

– Ты планировал просто спуститься туда на шаттле и поднять флаг? Если низкая орбита так выглядит, то что ты рассчитываешь найти на планете? Ты там тоже все лазером выжжешь? Или возьмешь деструктор или винтовку? А сколько у тебя зарядов?

– Я уже распорядился, чтобы разбудили отряд безопасников и кое-кого из поддержки, – не желал сдаваться Карст. – Мы спустимся и создадим плацдарм, построим базу, начнем расширять территорию. Мы будем жечь ублюдков. А что еще мы можем сделать? Никто не говорил, что все будет просто. Никто не говорил, что все решится за один день.

– Ну, до этого и правда может дойти, – признала Вайтес. – И если дойдет, я останусь наверху и буду координировать наступательные действия – и удачи тебе. Однако я надеюсь, что найдется более эффективный способ решить нашу проблему с вредителями. Лейн, мне понадобится как минимум одна работающая лаборатория в полном моем распоряжении и доступ к старым файлам – всем, которые у нас еще остались о Земле.

– И каков будет план? – осведомилась Лейн, не глядя на нее.

– Сварить подарочек для п-п… для тех, внизу. – На этот раз запинка Вайтес была настольно заметной, что на нее все обратили внимание. – Думаю, что вполне возможно составить токсин, который работал бы против членистоногих – разъедал бы им экзоскелет или дыхательную систему, но не оказывал бы отрицательного воздействия на нас. Ведь если предполагать, что они произошли от земных пауков, они совершенно иная форма жизни, нежели мы. Они не похожи на нас, ничем.

Слушая их, Холстен отметил слишком сильное ударение на этих последних фразах. Ему вспомнились обрывки сообщений на имперском С. Это говорила сама Керн или кто-то просто собезьянничал, повторяя ее слова?

Наверное, в конечном итоге это не имело значения. Геноцид – это геноцид. Он вспомнил о Старой Империи, которая была настолько цивилизованной, что в итоге отравила свой родной мир. «И вот мы явились сюда и собираемся разнести в клочья экосистему этой новой планеты».

Никто на него не обращал внимания, особенно потому что он не озвучивал эти приходящие ему в голову мысли, так что он нашел пульт, показавшийся ему полурабочим, и включил систему связи.

Как он и ожидал, в эфире было множество передач в широком диапазоне, исходивших от планеты. В результате разрушения Сторожевого Обиталища теперь ни одно из них не было четким – возможно, в итоге спутник просто служил мощным ретранслятором для всей планеты. Однако сама зеленая планета кипела короткими непонятными сообщениями.

В этот момент ему захотелось придумать нечто удивительное – идеальное послание, которое каким-то образом принесло бы понимание, дало всем какие-то варианты выхода. Однако грубая арифметика Вайтес с ее заключенными не давала ему свободы. «Мы не можем доверять им. Они не могут доверять нам. Обоюдные попытки уничтожения – единственный логичный результат». Он вспомнил о мечтах человечества – и Старой Империи, и нового – войти в контакт с каким-то внеземным разумом, таким, какого еще никто никогда не встречал. «А зачем? Почему нам вообще этого хотелось? Мы же не сможем общаться – а даже если и смогли бы, то все равно оказались бы теми самыми двумя заключенными, вынужденными верить и рисковать – или обрекать другого в попытке хоть как-то уберечь собственную шкуру».

А потом пришло новое сообщение – с планеты прямо на корабль, более слабое, чем раньше, но ведь оно больше не передавалось через спутник в качестве ретранслятора. Одно слово на Имперском С, но с совершенно ясным значением.

«Промахнулись».

Холстен уставился на экран, несколько раз открыл и закрыл рот, собираясь окликнуть остальных, а потом просто отправил простое сообщение на той же частоте.

«Доктор Аврана Керн?»

«Я же говорила, чтобы вы не приближались!» – тут же пришел злобный ответ.

Холстен действовал стремительно, осознавая, что сейчас ведет переговоры не от лица «Гильгамеша», но в качестве последнего классициста Земли, столкнувшегося с нарождающейся историей. «У нас нет выбора. Нам необходимо сойти с корабля. Нам нужна планета».

«Я отправила вас на планету, неблагодарные вы обезьяны!»

Передача шла с планеты, мощно выбиваясь из мешанины других сигналов.

«Не пригодна для жизни, – ответил он. – Доктор Керн, вы человек. Мы – люди. Мы – последние люди. Пожалуйста, позвольте нам приземлиться. У нас нет выбора. Нам нельзя повернуть назад».

«Человечество – это не так уж и хорошо, – дала мрачный ответ Керн. – И потом – ты думаешь, решения принимаю я? Я только советник, и им не понравилось то решение, которое для вас предпочла бы я. У них свои способы решать проблемы. Убирайтесь».

«Доктор Керн, мы не блефуем, у нас действительно нет выбора. – Однако ничего не изменилось: он не мог до нее достучаться. – А можно мне поговорить с Элизой?»

«Если от Элизы что-то и оставалось, вы это только что уничтожили, – отозвалась Керн. – Прощайте, обезьяны».

Холстен сделал еще несколько попыток отправить сообщения, однако, похоже, Керн больше разговаривать не желала. Читая безупречные фразы на Имперском С, он словно слышал презрительные интонации этой женщины, однако больше всего его шокировало утверждение древней сущности относительно того, что тварей этой планеты не может остановить даже она. «Куда же ее завел этот эксперимент?»

Он огляделся. Вайтес уже ушла – отправилась к своим приборам и веществам, готовая стерилизовать хоть всю планету, чтобы представители ее вида смогли на ней поселиться. Холстен не мог сказать, сколько после этого сохранится того, что сделало этот мир привлекательным для заселения. «Но какие у нас есть варианты? Умереть в космосе и предоставить эту планету насекомым и Керн?»

– Мы продолжаем терять датчики с корпуса, – отметил Альпаш. – Удары могли вызвать больше разрушений, чем мы думали.

Он был искренне встревожен – и от него эта болезнь почти мгновенно передалась остальным.

– Почему это мы продолжаем их терять? – вопросила Лейн, продолжая заниматься своей работой.

– Не знаю.

– Тогда я отправляю дрона. Давайте посмотрим, – объявил Карст. – Сейчас. – Немного повозившись, он вывел на один из экранов картинку с дрона, который немного тряско выбрался из своего отсека и поплыл вдоль громадного изогнутого ландшафта корабельного корпуса. – Мать твою! Заплата на заплате! – отметил он.

– В основном из-за того, что мы устанавливали после станции терраформирования, – подтвердила Лейн. – Постоянно вскрывали и латали обратно, чтобы добавить новое оборудование или провести ремонт… – Она замолчала. – Что это было?

– Что еще? Я ничего не… – начал было Карст.

– Что-то двигалось, – подтвердил Альпаш.

– Не тупите…

Холстен напрягал зрение, глядя, как проплывает шишковатая, усеянная антеннами поверхность. А потом в углу экрана что-то стремительно и скрытно шевельнулось.

– Они здесь, – попытался он сказать, но во рту у него пересохло, и он смог выдавить только сиплый шепот.

– Ничего там нет, – продолжал утверждать Карст, но Холстен думал: «А вот с той антенны, кажется, спускается какая-то нить? Почему датчики продолжают отключаться, один за другим? Что за движение я вижу?..»

– Ох, мать! – Голос у Карста внезапно стал даже старее, чем у Лейн. – Мать-мать-мать.

В поле обзора камеры дрона полдюжины серых фигур быстро проползли по корпусу, с чуть утрированной уверенностью двигаясь в ледяном безвоздушном пространстве, даже совершая прыжки, удерживаясь на страховке, оставляя на корпусе «Гильгамеша» кружево сброшенной паутины.

– Что они делают? – глухо спросил Альпаш.

А вот у Лейн голос остался твердым.

– Пытаются пробраться внутрь.

### 7.6 Разбить скорлупу

Одна из подчиненных Порции управляет массивным устройством из обтянутого шелком стекла, которое работает в качестве глаза: в нем заключена колония крошечных муравьев, чья единственная функция состоит в том, чтобы создавать общую картину того, что находится перед ними, и передавать ее на орбитальную паутину и на планету. Затем Бьянка сможет отдавать своевременные приказы, чтобы оптимально использовать новую позицию на громадном корпусе корабля чужаков. И это к лучшему, потому что Порция совершенно не понимает, что именно видит. Все тут странное и неприятное: эстетика, порожденная иным биологическим типом, технологией, основанной на прочном металле и стихийных силах.

Сама Бьянка тоже не слишком хорошо понимает, что со всем этим делать, однако картинки отправляются и вниз, в громадный комплекс муравьиных колоний, который представляет собой доктор Аврана Керн – или то, что от нее осталось. Керн имеет достаточно знаний, чтобы догадываться, что именно видит Порция, и может давать свои рекомендации, часть из которых принимается, а часть – отвергается. Керн низко пала по сравнению со своим прежним божественным статусом. Она и главы ее бывшей паствы довольно серьезно разошлись во мнениях касательно судьбы человечества, которое сейчас находится на борту «Гильгамеша». Она возражала и угрожала, а потом – уговаривала и умоляла, но к этому моменту пауки уже спланировали все нападение и твердо настаивали на своем. В итоге Керн была вынуждена принять жесткие решения тех, кто когда-то были ее верующими, а теперь стали хозяевами дома, где она – гостья.

Сейчас она опознала для Порции и других отрядов орбитальной обороны корпусные датчики. Пауки перемещаются по поверхности корабля, отключая «Гильгамешу» глаза.

На этом этапе Порция плохо себе представляет живое содержимое корабля-ковчега. Разумом она понимает, что они там находятся, но ее мозг сосредоточен на текущем этапе миссии, и идея громадного корабля с великанами в ее воображение не вмещается. Тем не менее ее мысленная картина всего, что происходит внутри, на удивление точна. «Они нас обнаружат и поймут, что мы попытаемся пробраться внутрь».

В ее представлении «Гильгамеш» уподобляется муравьиной колонии – из тех враждебных в давние времена, – и защитники в любую секунду могут хлынуть наружу или же применить какое-то оружие.

«Ведущих внутрь люков будет немного, – инструктирует Бьянка. – Продолжайте уничтожать датчики по мере продвижения, чтобы снизить им возможности реагирования. Вам нужно найти либо большой квадрат…» Бьянка тщательно и терпеливо дает описания различных вариантов доступа внутрь «Гильгамеша», почерпнутых из воспоминаний Авраны Керн о встрече с кораблем-ковчегом: откуда они запускают свои шаттлы, где находятся ремонтные люки, шлюзы, желоба для дронов… Немалая часть – это предположения, но Керн хотя бы принадлежала к тому же виду, что и строители корабля. У нее с ними общая система координат, тогда как Порция не может даже пытаться угадать назначение или функции массы различных элементов, расположенных на корпусе «Гильгамеша».

Если бы пауки обладали определенной решимостью, они смогли бы попасть внутрь корабля без поисков слабого места. В конце концов, у них имеются взрывчатые вещества с содержанием кислорода, которые сработали бы в вакууме. Однако их космические технологии имеют свои ограничения. Вскрытие корабля нежелательно. Помимо прочего, Порция и ее соратники намерены пользоваться корабельным воздухом, хоть в нем содержание кислорода будет ниже, чем им обычно требуется. Респираторы у пауков на брюхе имеют ограниченное время работы, и Порция помнит, что им желательно вернуться домой тоже через космос. Лучше обеспечить контролируемое проникновение, а затем, когда пауки окажутся внутри, снова запечатать место входа.

Ее омывает странное ощущение – ничего похожего она еще не испытывала, – от которого по ее органам осязания пробегает дрожь. Ближайшим эквивалентом она назвала бы дуновение ветра – но ведь здесь нет воздуха, который двигался бы! Ее товарищи и другие отряды, участвующие в наступлении, тоже это почувствовали. После этого радиосвязь какое-то время идет с помехами. Порция не может знать, что ее противники внутри корабля придумали создать электромагнитный импульс, который повредил бы электронику пауков. Однако две технологии разминулись, едва соприкоснувшись. Даже радио у Порции биологическое. Та небольшая часть, которую задел импульс, моментально заменяется: технология смертна, рождена, чтобы умереть, и потому каждый ее компонент имеет подрастающую замену позади него, словно зубы у акулы.

Порция обнаружила люк: громадный квадратный вход, закрытый тяжелыми металлическими дверями. Она моментально передает свои координаты ближайшим отрядам, которые направляются к ней, готовясь идти внутрь следом за ней.

Она подзывает своего специалиста: контуры намеченного отверстия надо прочертить кислотами. Какое-то время металл будет им сопротивляться, и Порция переминается с лапы на лапу в тревоге и нетерпении. Она не знает, что их встретит внутри: обороняющиеся великаны, неблагоприятная среда, непонятные механизмы… Она не привыкла сидеть и ждать: ей нужно планировать или действовать. Лишенная этих двух возможностей, она раздражается.

Как только кислота начинает действовать, бурно реагируя с материалом корпуса и создавая легкий парок, который тает почти мгновенно, все члены отряда начинают плести воздухонепроницаемую ткань из искусственного шелка, который закроет пробоину, как только все окажутся внутри.

А потом радиоконтакт резко обрывается, поглощенный громадным цунами белого шума. Обитатели корабля-ковчега наносят новый удар. Порция тут же принимается искать работающие частоты. Она знает, что великаны тоже используют радиопереговоры, следовательно, есть вероятность, что какие-то каналы оставлены открытыми. Однако пока ее отряд отрезан от командования – как и все остальные отряды на корпусе. Тем не менее план им известен. Они уже получили указания, как именно справляться с человеческой угрозой – как с ходячей командой, так и с гораздо большим количеством спящих, которых описала Керн. Конкретные детали теперь будет определять Порция.

На данный момент самое главное для нее – это то, что обитатели «Гильгамеша» наконец-то приняли активное участие в собственной защите. Она понятия не имеет, в чем именно это может выразиться, однако знает, что сделала бы сама, если бы нападающий начал грызь стены ее дома. Пауки-порцииды никогда не были пассивными или только защищающимися. Не для них терпеливая засада в паутине: они атакуют и контратакуют. Они созданы для того, чтобы активно наступать.

Без радио общение на близком расстоянии остается возможным… еле-еле. «Будьте готовы, они появятся», – выстукивает она по корпусу, взмахом педипальп подчеркивая сказанное. Те, кто непосредственно не заняты созданием бреши в корпусе, рассыпаются и ведут круговое наблюдание своими многочисленными глазами.

### 7.7 Война вовне

– Ха! – проорал Карст в экраны. – Прихлопнули их долбаное радио!

– Это не назовешь решающим ударом.

Лейн потерла глаза основанием ладони.

– И это ничего не решает с теми выводами, которые напрашиваются из-за того, что у них вообще есть радио, – отметил Холстен. – С чем мы здесь имеем дело? Почему мы вообще этого вопроса не задаем?

– Это же очевидно, – раздался в динамике сухой ответ Вайтес.

– Тогда объясни, пожалуйста, потому что мне сейчас мало что кажется очевидным, – предложила Лейн.

Она была сосредоточена на экранах, и у Холстена создалось впечатление, что ее слова в основном продиктованы раздражением, вызванным высокомерной манерой Вайтес.

– Мир Керн был какой-то биоинженерной планетой, – объяснил бестелесный голос Вайтес. – Она создавала эти штуки. А потом, зная, что мы вернемся, она наконец вывела их из стазиса и использовала против нас. Они осуществляют заложенную в них программу даже после разрушения ее спутника.

Холстен попытался поймать взгляд Лейн или Карста… или хоть чей-то… но, похоже, он снова стал незаметным фоном.

– Что же тогда будет на поверхности? – забеспокоился Карст.

– Возможно, нам придется предпринять обширную чистку, – подтвердила Вайтес с явным энтузиазмом.

– Подождите! – пробормотал Холстен.

Лейн вопросительно на него посмотрела.

– Пожалуйста, давайте… не будем повторять ошибки. Ошибки Империи. – «Потому что порой у меня создается такое ощущение, что мы только это и делаем». – Это прозвучало так, будто ты говоришь о том, чтобы отравить планету до смерти, чтобы мы смогли на ней жить.

– Это может потребоваться, в зависимости от положения дел на поверхности. Позволить бесконтрольной биотехнологии оставаться на поверхности было бы значительно хуже, – заявила Вайтес.

– А если они разумные? – спросил Холстен.

Лейн наблюдала за ним молча, приопустив веки, а Карст, похоже, вообще не понял вопроса. Теперь Холстен остался один против голоса Вайтес.

– Если это и так, – размышляла Вайтес вслух, – то только в том смысле, в каком разумным можно считать компьютер. Они будут следовать инструкциям – возможно, со значительной степенью свободы, чтобы реагировать на местные условия, но и только.

– Нет, – терпеливо объяснил Холстен, – что, если они на самом деле разумны? Живые и независимые, эволюционировавшие? «Возвысившиеся, – вспомнилось ему слово. – Возвышение животных». Однако Керн упоминала только своих обожаемых обезьян.

– Не смешно! – отрезала Вайтес, но ведь все услышали, как у нее дрожит голос? – И в любом случае это не имеет значения. Логика выбора заключенных все равно остается. Что бы нам ни противостояло, оно прилагает все силы, чтобы нас уничтожить. Нам надо реагировать соответствующим образом.

– Еще один дрон пропал, – объявил Карст.

– Что? – вопросила Лейн.

– Раз датчики с корпуса уничтожают, я стараюсь следить за ублюдками с помощью дронов, но они их выбивают. У меня дроны скоро закончатся.

– А есть дроны с таким вооружением, как тот, что сбил Керн? – спросила постаревшая бортинженер.

– Нет, и мы все равно не смогли бы их применить. Пауки же на корпусе. Мы бы повредили корабль.

– Возможно, уже слишком поздно, – спокойно отметил Альпаш.

Он указал на одну из последних картинок с дрона. Группа пауков собралась у дверей одного из ангаров для шаттлов. На металле видна была свежая полоса, заметная благодаря облачку рассеивающегося пара.

– Вот засада, – сказал Карст мрачно. – А нам точно нельзя пропустить по корпусу ток?

Это было темой горячей дискуссии перед тем, как попробовать применить электромагнитный импульс. Альпаш пытался придумать решение, как создать локализованную электрическую решетку вокруг места скопления пауков, однако инфраструктуры, которая бы позволила реализовать такое решение, просто не существовало – не говоря уже о громадных затратах энергии, которые потребовались бы. После этого разговор перешел на решения без использования высоких технологий.

– Твои люди вооружены и готовы?

– У меня долбаная армия. Мы разбудили несколько сотен самых перспективных кандидатов из груза и дали им деструкторы. При условии, что у этих ублюдков есть что де-структировать. Если нет, ну… мы открыли арсенал. Ну, о чем я… – Его голос чуть дрогнул, демонстрируя трещинки, вызванные глубочайшим стрессом. – …В этом затраханном корабле несколько лишних дырок уже ничего не изменят, так? И вообще – мы еще можем не дать им проникнуть внутрь. Но если это произойдет… возможно, мы не сможем их сдерживать. – Он явно с трудом допустил это «возможно»: его потребность в оптимизме жестоко разбилась о стену обстоятельств. – Планировка корабля на такое не рассчитывалась. Гребаный недосмотр.

И жуткая ухмылка.

– Карст… – начала было Лейн, и Холстен (как всегда чуть от нее отставая) подумал, что она просто хотела его заткнуть и замять неловкую ситуацию.

– Пойду надену костюм, – объявил шеф безопасников.

Лейн молча наблюдала за ним.

– Что?.. – вылупился на него Холстен. – Погоди, нет…

Карст не обратил на него никакого внимания, не сводя глаз с древнего старшего бортинженера.

– Уверен?

Сама Лейн, похоже, была отнюдь не уверена.

Карст злобно пожал плечами:

– От меня тут никакого толку. Нужно согнать этих тварей с корпуса.

В его голосе никакого воодушевления не прозвучало. Возможно, он ожидал, что Лейн придумает какую-то убедительную причину, чтобы ему остаться, однако ее лицо являло собой маску растерянности: инженер, ищущий решение технической проблемы, с которой не удается справиться.

В этот момент пульт у Холстена замигал, включаясь: он понял, что нападающие на корпусе нашли свободные каналы, по которым Карст управлял своими дронами и которые вскоре будет использовать для связи с кораблем. Холстен обязан был оповестить всех, как только пауки сделают это открытие, но он ничего не сказал, уголком сознания регистрируя немногочисленные сигналы от сохранившихся приемников «Гильгамеша», а в остальном сосредоточившись на идущем позади него разговоре.

– А твой отряд? – подсказала наконец Лейн.

– Основной отряд уже в скафандрах и готов, – подтвердил Карст. – Похоже, придется вступать в бой, как только откроем шлюз. А эти мелкие подонки могли уже прорезать себе путь туда. – С ним никто не спорил, но он все равно продолжил: – Не могу приказывать людям идти, если сам останусь. – И, чуть помолчав, добавил: – Я ведь тут именно для этого, так? Я не стратег. Я не командир. Я веду людей – мою команду. – Он стоял перед Лейн, словно генерал, который подвел свою королеву и чувствует, что у него есть только один способ искупления. – Будем говорить честно. Безопасники нужны были только для того, чтобы ставить на место основную команду и груз в течение полета. Но если нам надо стать солдатами, мы ими станем, и я буду командовать.

– Карст… – начала было Лейн, но замолчала.

Холстен подумал, не собиралась ли она сказать что-то странно-тривиальное, пустую фразу типа: «Если не хочешь идти, то не ходи». Вот только они давно уже миновали тот этап, когда люди могут хотеть или не хотеть что-то делать. Никто не желал создать ту ситуацию, в которой они сейчас оказались, и их язык, как и их технологии, ужался до того, что было строго необходимо. И все: никаких красот и мишуры – остальное сохранять было просто нерационально.

– Пойду надевать костюм, – устало проговорил шеф безопасников и кивнул.

Он приостановился, словно желая отдать более военизированное приветствие, жест тех, кто идет на смерть… но повернулся и ушел.

Лейн проводила его взглядом, опираясь на свою металлическую палку, – в ее позе была такая же стальная жесткость, несмотря на согбенную спину. Костяшки пальцев у нее побелели – и все присутствующие выжидательно смотрели на нее.

Она сделала два неспешных шага, оказавшись рядом с Холстеном, а потом обожгла взглядом горстку техников из племени, которые еще оставались в рубке.

– Работайте! – прикрикнула она на них. – Всегда есть то, что требует ремонта!

Избавившись от их внимания, она глубоко вздохнула, а потом протяжно выдохнула, так близко от Холстена, что он услышал тихие хрипы у нее в легких.

– Он ведь был прав? – проговорила она очень тихо – так, чтобы слышал только он. – Нам надо убрать их с корпуса, а отряд безопасников будет сражаться лучше, если Карст будет там с ними.

Она не то чтобы приказала Карсту идти, но одно ее слово могло бы его остановить.

Холстен посмотрел на нее и попытался заставить себя кивнуть, но движение пошло как-то не так, и результат оказался бессмысленным и неубедительным.

– А это что? – вопросила Лейн, заметив поток сигналов у него на экране.

– Они нашли наш канал. Ведут передачу.

– И какого черта ты молчал? – Она позвала: – Карст! – и подождала, чтобы Альпаш подтвердил, что связь есть. – Мы меняем частоты, предупреди своих. – Она назвала ему новый свободный канал. – Холстен…

– Вайтес ошибается, – сказал он ей. – Это не биологические машины. Это не просто марионетки Керн.

– И откуда ты это взял?

– По тому, как они общаются.

Она нахмурилась:

– Ты уже взломал код? И никому не стал говорить?

– Нет… Я понимаю не то, что они говорят, а вижу структуру. Иза, я же классицист, а большая часть этой дисциплины – изучение языков: старых языков, мертвых языков, языков той эпохи человечества, которой больше не существует. Я готов головой ручаться, что эти сигналы – язык, а не просто какие-то инструкции. Он слишком сложный, слишком изощренно структурированный. Он нерациональный, Иза. Язык не логичен, Иза. Он развивается естественно. Это язык – настоящий язык.

Лейн несколько мгновений щурилась на экран, пока передачи внезапно не прервались: глушение эфира поменяло частоты.

– И что это меняет? – негромко спросила она. – Это поможет гребаным заключенным Вайтес выйти из камер? Не поможет, Холстен.

– Но…

– Объясни, чем это нам поможет, – предложила она. – Объясни, чем это твое… предположение… нам полезно? Или это очередной фокус из твоего набора? Чистая теоретика?

– Мы готовы, – объявил в этот момент голос Карста, словно он вежливо дожидался, чтобы она договорила. – Мы в шлюзе. Сейчас будем открывать люк.

Лицо Лейн было похоже на посмертную маску. Она тоже никогда не готовилась брать на себя командование. В морщинах на ее лице Холстен прочел многие века нелегких решений.

– Идите, – подтвердила она. – И удачи вам.

* * *

У Карста был готов отряд из двадцати двух человек – и они задействовали все тяжелые скафандры, которые еще находились в рабочем состоянии. Еще над двенадцатью велись работы, так что шеф безопасников мог только радоваться тому, что племени нужно было выходить в космос и ставить заплаты на корпус, иначе у него и столько солдат не оказалось бы. Солдаты… мысленно он называл их солдатами. Часть из них действительно ими были – военные, поднятые из груза либо в этот раз, либо в прошлый, добавлявшиеся к отряду безопасников, когда ему нужно было увеличить силы. Другие были ветеранами его команды – членами основной команды, которые стояли рядом с ним с самого начала. Он взял только лучших – в этом случае это были практически все, кто прошел должную подготовку по скафандрам.

Он очень хорошо помнил, как сам проходил такую подготовку. Тогда это казалось полной потерей времени, но он хотел оказаться в основной команде на «Гильгамеше», а для этого такое умение требовалось. Он несколько месяцев провозился на орбите, обучаясь поведению в невесомости, ходьбе с магнитными подошвами, избавляясь от тошноты и потери ориентации, вызванных такой враждебной и неблагоприятной средой.

Никто не упоминал о войне против армии пауков за выживание человечества, но Карсту казалось, что он мог такое вообразить, нафантазировать в те времена, когда сам он был молод, а проект «Гильгамеш» находился в стадии общих идей. Да: он, конечно же, видел себя стоящим на корпусе атакуемого мощного корабля переселенцев с оружием в руках, отбиваясь от орд инопланетян.

Теперь, когда он стоял в шлюзе, слыша собственное громкое дыхание и ощущая давящую тесноту скафандра, все это уже не казалось таким чудесным приключением.

С его позиции люк, через который они собирались выйти, находился в полу. Когда они окажутся снаружи, произойдет головокружительный сдвиг ориентации для них всех, пристегнутых друг к дружке и старающихся не улететь с корабля под действием центробежной силы. А потом им придется надеяться на то, что при движении по вращающейся поверхности, непрерывно пытающейся их сбросить, ботинки смогут их удержать. Как это ни абсурдно, но было бы проще, если бы они разгонялись или тормозили в глубоком космосе: тогда внутреннее ощущение «низа» устремлялось бы к носу или корме корабля, а вращающиеся элементы были бы неподвижными – но сейчас они уже вышли на орбиту, оказались в свободном падении вокруг планеты и потому вынуждены будут имитировать действие гравитации.

– Шеф! – предостерег один из его бойцов. – Мы теряем воздух!

– Ну, конечно, мы…

И тут он замолчал, потому что пока не отдавал приказа об открытии наружных дверей. Они уже какое-то время стояли здесь в полной готовности, но слова почему-то не шли. И вот теперь кто-то… что-то… вынуждало его действовать.

Где-то на люке должно образоваться крошечное отверстие, стравливающее воздух. Пауки там, снаружи, прямо сейчас пытаются процарапаться внутрь.

– Всем пристегнуть страховку и включить подошвы! – приказал он. Теперь, когда ему предстояло действовать, он стал мыслить четко и без эмоциональных финтифлюшек. – Советую пригнуться. Открывайте дверь как можно быстрее, не откачивая воздух.

Один из племени подтвердил получение приказа – и Карст последовал собственной рекомендации.

Вместо того плавного открытия тяжелого люка, которого он ожидал, кто-то, похоже, понял его слова «как можно быстрее» буквально и активировал какой-то экстренный режим, так что люк распахнулся в считаные секунды, а находящийся под давлением воздух полетел в него словно молот. Карст почувствовал, как поток цепляется за него, пытаясь поволочь с собой, чтобы насладиться бескрайними просторами космоса. Однако страховка и магниты выдержали – и он устоял. Одного члена его отряда оторвало и почти вынесло в люк: ее спасла только пристегнутая страховка. Карст потянулся и схватил ее за руку, втащив обратно, чтобы она встала на субъективный пол рядом с зияющей дырой.

После этого он увидел какие-то куски: сочлененные лапы и вспоротое нечто – видимо, туловище, попавшее в механизм люка. А дальше…

Дальше были враги.

Они были в растерянности, ползали друг по другу. Нескольких сильно побила декомпрессия – и он надеялся, что еще нескольких унесло в космос, но рядом осталось не меньше трех-четырех, болтающихся на паутине и начавших ползти обратно к люку. Карст прицелился. Встроеное ему в перчатку оружие было просто прелестно простым. Ничто в безвоздушной вакуумной пустыне не помешает работе химического топлива, если оно содержит кислород, и безвоздушная пустота – это просто рай для стрелка: дальнобойность будет ограничена только изгибом корпуса «Гильгамеша».

Ему хотелось сказать нечто вдохновляющее или впечатляющее, но в итоге вид ползучих, размахивающих лапами, быстрых чудовищ настолько его ужаснул, что он смог выдавить ТОЛЬКО:

– Бей этих уродов!

Он и сам начал стрельбу, но промахнулся трижды, пытаясь приспособиться к сюрреалистической перспективе и неверно оценивая расстояния и размеры своих противников: система наведения скафандра упрямо не желала фиксироваться на мелкой дряни. А потом он приладился – и отправил одну из оставшихся на корпусе тварей в полет. Его отряд тоже вел стрельбу, аккуратно и точно – а пауки были явно совершенно не готовы к такому повороту. Карст видел, как их угловатые длинноногие фигуры разлетаются во все стороны – и погибшие свисают с корпуса, словно жуткие воздушные шары.

Некоторые из них открыли ответный огонь, что стало для него гадким сюрпризом. У них оказалось какое-то оружие, хотя снаряды были медленными и неуклюжими в сравнении с изящно-быстрыми пулями человеческих устройств. На секунду Карсту показалось, что они снова швыряют камни, однако снаряды оказались чем-то вроде льда или стекла. Они разбивались на бронированных скафандрах, не нанося никакого урона.

Пауки оказались неожиданно стойкими: на них были какие-то плотные тканые доспехи, благодаря которым они хоть и плясали при попадании пуль, но не обязательно получали повреждения, так что Карсту и его товарищам пришлось поливать некоторых огнем, пока наконец какой-либо выстрел не доставал их.

Однако после этого они лопались весьма эффектно.

Вскоре, если кто-то из врагов и выжил, то они бежали. Карст ненадолго задержался, докладывая Лейн, а потом сделал решительный шаг, выходя на корпус к урезанному горизонту «Гильгамеша».

Ничего другого не оставалось – так что он пошел.

Тяжелые скафандры были настоящей военной техникой, хотя большая часть боевых систем, которыми Карст был бы рад воспользоваться, не работали или были вообще сняты. Естественно: ведь при выходе в космос для ремонтных работ техникам не требовались сложные программы наведения. Как и во всем, что оставалось от человечества, тут действовала тирания приоритетов. Тем не менее у скафандров были укрепленные сочленения и броня, а движение космическим воинам обеспечивали сервоприводы. В скафандрах были предусмотрены большой запас воздуха, рециркуляция отходов, управление температурой – и, если бы датчики на корпусе сохранились, Карст имел бы чудесную карту всего вокруг. Сейчас же он медленно вышел из шлюза в этой своей второй коже, которая увеличивала его торс и конечности вдвое, ощущая сильный нагрев и тесноту, чувствуя легкую дрожь древних и любовно ухоженных сервомоторов, которые в любую секунду готовы были испустить дух и заклиниться. У некоторых скафандров еще работали реактивные ранцы, позволяя маневрировать в удалении от корпуса, однако топлива было крайне мало, так что Карст приказал сохранять его на случай экстренных ситуаций. Он не был уверен в том, что включение устаревших и многократно латаных ранцев не будет шагом к смерти.

Его поле зрения было ограничено замусоренным видом через визор и скудными данными от камер на скафандрах его товарищей, которые он с трудом сопоставлял с конкретными носителями.

– Лейн, ты не могла бы отправить всем инструкцию на построение и указать их место в нем? – Это было похоже на признание поражения, но у него не было инструментария, предусмотренного изобретателем этого скафандра. – Мне нужно, чтобы был круговой обзор. Мы направимся к дверям седьмого отсека для шаттлов. Закрой за нами этот шлюз. И наружная дверь где-то пробита…

– Не закрывается, – сообщил голос Альпаша. – Она… что-то сломалось.

– Ага… – Карст понял, что по этому поводу ему сказать нечего. Он же не мог потребовать, чтобы они пришли и немедленно все починили. – Ну, тогда запечатайте внутренние двери, пока мы не вернемся. Мы отправимся прямо сейчас.

Тут пришел ответ от Лейн: примерная прикидка наилучшего маршрута и такая схема построения отряда безопасности, чтобы они вели наблюдение по всем направлениям.

– Запускаем еще одного дрона, – добавила она. – Отправлю его смотреть на вас и подключу… ё!

– В чем дело? – тут же вопросил Карст.

– Никаких дронов. Просто идите к отсеку шаттлов, ускоренным маршем!

– Сама бы попробовала ускоренный марш в этих штуках. – Но Карст уже пришел в движение во главе отряда, а остальные двинулись за ним по корпусу, шаг за шагом, из неуклюжего металла. – И попробую угадать: после шаттлов – отсек с дронами, так?

– Молодец.

* * *

Дрон просто не вылетел из отсека, повиснув на паутине, которую его сенсоры даже не различили. Люк для его запуска так и остался открытым. Холстен понятия не имел, к каким частям корабля можно проникнуть через отсеки с дронами, но Лейн уже отправила в том направлении людей, так что предположительно эти твари уже на борту.

Они получали картинки от Карста и нескольких его подчиненных (хотя отнюдь не от всех), регистрируя их продвижение по корпусу, постоянно наблюдая за территорией до их урезанного горизонта.

– Ослепли! – злобно прошипела Лейн. Сеть корпусных датчиков рассыпалась: сотни часов ремонта повреждений были обеспечены в считаные минуты. – Так где они тогда? Где еще?

Холстен открыл было рот, получив еще одну возможность сказать нечто банальное и бессмысленное, но тут включился сигнал тревоги.

– Прорыв корпуса в грузовом, – объявил Альпаш со странной невыразительностью. – Это второй прорыв, конечно. После предыдущего удара.

– В грузовом уже есть дыра. – Лейн явно разделяла его чувства. – Наверное, они уже внутри.

– Тогда зачем еще одна дыра?

– Груза много, – сказал Альпаш. – Похоже, они бурят по всему корпусу. Им не нужны люки. Мы… – Он устремил на Лейн умоляющий взгляд. – Что нам делать?

– Груз…

Холстен подумал о тысячах спящих, ни о чем не ведающих в своих пластмассовых гробиках. Он представил себе, как пауки спускаются на них, плывут в невесомости к своей добыче. Он вспомнил о яйцах.

Похоже, к Лейн пришли те же мысли.

– Карст! – рыкнула она. – Карст, твои люди нужны нам внутри!

– Мы уже подходим к люку для шаттлов, – доложил Карст, словно ничего не услышав.

– Карст, они внутри! – не отступилась Лейн.

Последовала пауза, но тяжеловесное продвижение камер не замедлилось.

– Отправь туда людей изнутри. Я разберусь здесь, а потом мы направимся обратно. Или хочешь, чтобы они оказались прямо у ваших дверей?

– Карст, в грузовом невесомость и вакуум, я не могу просто отправить… – начала Лейн.

– Дай мне перебить это гнездо, а потом мы вернемся, – оборвал ее Карст. – Мы их сдержим, не беспокойся.

Он говорил раздражающе спокойно.

А потом пришла новая передача с корабля – невнятные крики и вопли… и все.

Наступило молчание. Лейн, Альпаш и Холстен в ужасе переглянулись.

– Кто это был? – спросила наконец древняя бортинженер. – Альпаш, что мы…

– Не знаю… я пытаюсь. Отзовитесь, пожалуйста, отзовитесь, все…

Последовала череда кратких ответов от различных групп племени и разбуженных военных по всему кораблю: Холстен видел, как Альпаш их отмечает. Они еще не закончили, когда кто-то закричал:

– Они здесь! Убирайтесь, убирайтесь! Они внутри!

– Подтверди место. – Голос Альпаша был напряженным. – Лори, подтверди место!

– Альпаш… – начала Лейн.

– Это моя семья, – сказал молодой техник. Он резко отошел от своего пульта. – Это наше жилье. Они все там: моя родня, мои дети…

– Альпаш, оставайся на посту! – приказала ему Лейн, трясущейся рукой сжимая палку, но ее авторитет, вес ее возраста и происхождения – все это сейчас рассеялось дымом.

Альпаш открыл люк и исчез.

– А вот и они! – торжествующе прокричал Карст. А потом: – А где остальные?

Лейн открыла рот, невольно переведя взгляд на экран. В отсеке для шаттлов оказалась горстка пауков, залитых солнечным светом, – длинные угловатые тени, отброшенные на корпус. Однако их было меньше, чем раньше, – и, возможно, это означало, что остальные отправились к точкам более легкого доступа. Хаос в эфире показывал, что твари создали плацдармы по всему кораблю.

– Карст… – сказала Лейн так тихо, что он даже не услышал.

Холстен увидел, как один из пауков разлетается на куски, вскрытый выстрелом Карста или одного из его подчиненных. А потом кто-то крикнул: «Сзади!»– и картинки камер пришли в движение вращением корабельного корпуса и звезд.

– Меня поймали! – крикнули откуда-то, и остальные члены отряда уже тоже не шевелились.

Холстен увидел, как один из мужчин, зафиксированный камерой своего товарища, сражается с чем-то невидимым, хлопая по костюму и пытаясь что-то сорвать: опустившуюся на него сеть нитей, которая его опутала, – невидимую, но невероятно прочную.

И тут на них выскочили пауки: промчались по корпусу с такой скоростью, которая делала смешным тяжкое продвижение Карста. А еще часть из них спускались сверху, где они парили на концах нитей: карабкались, преодолевая центробежную силу вращающейся части, переползая туда, откуда смогут спрыгнуть на Карста и его людей.

Воздетая вверх перчатка-пистолет Карста в углу экрана сверкала и вспыхивала, пытаясь поймать новые цели. Он убил по крайней мере одного. Им было видно, как один из отряда Карста пострадал от дружественного огня: его подошвы оторвало от корпуса и он отлетел от корабля, задергавшись на конце невидимой веревки, пока восьминогое чудище подползало к его беспомощной, содрогающейся фигуре. Мужчины и женщины кричали, стреляли, вопили, пытались бежать со своей свинцовой, инвалидной скоростью.

* * *

Карст отшатнулся на два тяжелых шага, продолжая стрелять. Дисплей на шлеме показывал оставшиеся в спиральном магазине заряды. Скорее случайно, чем прицельно он выбил одну из тварей, приземлившуюся на стоящую рядом с ним женщину, вызвав широкий разлет замерзающих кусочков панциря и внутренностей, которые со стуком отскакивали от его скафандра. Она запуталась в одной из паутин, рассеянных этими мелкими ублюдками по корпусу, – просто облака тончайших нитей, в которых половина его отряда уже безнадежно завязла.

Его голова гудела от криков – кричали его люди, кто-то внутри корабля, даже Лейн. Он попытался вспомнить, как отключить каналы: громкий шум мешал думать. Его собственное хриплое дыхание ревом накладывалось на крики, словно ему в оба уха дул гипервентилирующий великан.

Он увидел, как еще один из его отряда отлетел от корпуса, отключив действие ботинок и ничем не удерживаемый. Он просто улетел, возносясь в бесконечность. Если у его скафандра и был ранец, он не сработал. Несчастный просто продолжал лететь, уходя в никуда, словно не в силах был делить корабль с деловитыми монстрами, стремящимися пробраться внутрь.

Еще один паук приземлился на спутанную женщину рядом с Карстом, просто завершая гигантский прыжок, вытягивая лапы. Карст слышал, как она вопит, – и качнулся вперед, пытаясь выцелить тварь, которую колотила дергающаяся женщина.

Паук вцепился в нее – и Карст увидел, как он тщательно пристраивает свой ротовой аппарат – или что-то на нем закрепленное, – взрезав шов между пластинами резким непреодолимым движением.

Костюм загерметизирует прокол, но это не защитит женщину от того, что в нее впрыснули. Карст попытался вызвать с ее скафандра медицинские сведения, но не смог вспомнить, как это делается. Она застыла, безвольно раскачиваясь на креплении ботинок. Что бы это ни было, действовало оно стремительно.

Ему наконец удалось выключить у себя в голове все голоса, оставив только свой собственный. Наступило мгновение благословенной тишины, в которой он мог надеяться как-то вернуть управление ситуацией. Должно быть какое-то волшебное слово, какой-то невероятно эффективный приказ, который отдал бы талантливый командир, – приказ, который вернул бы должное направление эволюции и позволил человечеству победить этих выродков.

Что-то прыгнуло ему на спину.

### 7.8 Война внутри

«Как муравейник», – думает Порция.

Конечно, это неправда: она просто говорит так себе, чтобы нейтрализовать бесконечно чуждое окружение, которое на нее давит.

Она родом из города-леса, заполненного сложными многогранными пространствами, однако архитекторы ее народа даже трехмерную географию подстроили под свои размеры, расчленяя огромное до тех пор, пока оно не становится управляемым, контролируемым. Здесь великаны сделали то же самое, создавая помещения, которые для них, наверное, были бы тесноватыми и сковывающими, однако Порцию эти преувеличенные масштабы пугают, постоянно напоминая об огромных размерах и физической силе богоподобных существ, которые создали это место и чьи потомки все еще здесь живут.

Еще неприятнее неумолимая геометричность. Порция привыкла к городу с тысячью углов, цепью стен, полов и потолков, навешенных под всеми мыслимыми углами – к миру натянутого шелка, который можно убрать и снова составить, разделить и подразделить пространство, и бесконечно подгонять его под свои потребности. А великаны должны всю жизнь обитать среди этих жестких не изменяющихся прямых углов, заточенные между массивными твердыми стенами. Ничто тут даже не пытается имитировать природу. Вместо этого все сжимает стальная рука этой тиранической чужой эстетики.

Ее отряд прошел через вскрытые двери отсека для шаттлов, запечатав прореху за собой, чтобы свести к минимуму падение давления. У нее было кратковременное окно радиосвязи с другими группами – поспешный обмен новостями перед тем, как великаны сменят свою частоту и уничтожат все остальные своим невидимым штормом. Попытки координировать действия безнадежны. Каждый отряд действует сам по себе.

Вскоре после этого они встречают первых защитников: около двадцати великанов, прибывших с враждебными намерениями раньше, чем пауки установили свое масштабное оружие. Вибрации, вызванные приближением противника, служат абсурдно хорошим предупреждением, и отряд Порции – их осталась теперь дюжина – может устроить засаду. Поспешно сплетенная ловушка захватывает бегущих первыми великанов слабой паутиной – недостаточной, чтобы надолго их удержать, но заставляющей остановиться, чтобы в них врезались их товарищи. Они вооружены – не только смертоносно быстрыми снарядами, как их соотечественники снаружи, – но и какой-то сфокусированной вибрацией, которая безумным воплем пробегает по всем фибрам тела Порции, заставив всех пауков неподвижно застыть, а одного и убив на месте.

А потом пауки открывают ответный огонь. Оружие, закрепленное у них под брюхом, намного медленнее пуль, ближе к древним пращам, которыми пользовались предки Порции. Их боеприпасы – это трехзубые стеклянные дротики, которые в полете вращаются. Здесь, при наличии силы тяжести, их дальность сравнительно невелика, однако внутри «Гильгамеша» все равно нет возможности стрелять с большого расстояния. Порция и ее товарищи – очень меткие стрелки: они отлично оценивают расстояния и относительное движение. На некоторых великанах доспехи, похожие на те, что были снаружи, но на большинстве их нет.

Пуская кровь, дротики лопаются, их кончики отламываются, а их содержимое проталкивается в до странного сложную систему кровообращения великанов, где его разгоняет их собственный стремительный метаболизм. Для полного эффекта достаточно крошечного количества, а тщательно отмеренная смесь действует очень быстро, направляясь прямо в мозг. Порция смотрит, как великаны падают, начинают дергаться, а потом застывают, один за другим. С немногочисленными бронированными врагами расправляются более рискованным путем – прямой инъекцией. Порция теряет четырех членов отряда и понимает, что, если бы не засада, погибнуть могли они все.

Тем не менее их численность внутри корабля неуклонно растет. Хотя она предпочла бы выжить, однако исходно приняла то, что эта миссия вполне может означать ее смерть.

Ее полевой химик еще жива и ждет приказов. Порция не мелочится. «Посланник сказала, что тут должны быть отверстия, которые обеспечивают циркуляцию воздуха по судну». Точная логистика обеспечения жилых помещений корабля-ковчега пригодным для дыхания воздухом Порции недоступна, однако информация Авраны Керн понята в необходимой степени.

Волосатые туловища пауков чувствительны к движению даже под противовакуумным покрытием, так что пауки быстро обнаруживают слабое движение воздуха по системе вентиляции. Порция понимает, что где-то собираются армии великанов, несомненно ожидающих, что пауки на них нападут. Однако их план составлен иначе.

Полевой химик быстро устанавливает свое оружие, приготовляя изящно составленную смесь для введения в воздуховоды, где она разойдется по кораблю.

«Двигаемся дальше», – приказывает Порция, когда дело сделано.

Им предстоит разместить еще много такого химического оружия: ведь великанов на корабле много.

Когда они наконец поняли, что им пыталась сообщить Аврана Керн, когда стало очевидно, что пройденный ее народом путь неизбежно приведет к столкновению с цивилизацией громадных богов-создателей, пауки стали черпать вдохновение в прошлом, выискивая знания, сохранившиеся от ранних времен их истории. При этом они способны вспомнить историю так, словно это происходило вчера. Они никогда не знали проблем, свойственных человеческим анналам, когда столь многое теряется, перемолотое тяжелыми жерновами лет. Их далекие предки совместно с нановирусом развили способность передавать знания и опыт генетическим путем, прямо своему потомству: совершенно необходимый способ для вида, практически не знающего родительской заботы. Таким образом знание давно минувших времен сохраняется со всеми деталями: первоначально оно передавалось родителями своим выводкам, а позже стало храниться в дистиллированном виде, так что любой паук мог включить его в свой разум и гены.

В мировом масштабе пауки собрали громадную библиотеку жизненного опыта, и эта способность внесла свой вклад в их стремительное восхождение от мрака до орбиты.

В паучьей Александрии спрятаны удивительные тайны. Вот например: много поколений назад, во время великой войны с муравьями, по зеленому миру прошлись великаны: команда с того самого корабля-ковчега, в который сейчас вторглась Порция.

Одного из этих великанов захватили и удерживали в плену много долгих лет. Понимания того времени не включали в себя идеи о его разумности, и теперь ученые дергаются и мечутся в досаде: сколько можно было бы узнать, если бы их предшественники немного усерднее пытались наладить общение!

Однако неверно было бы говорить, что у плененного великана ничему не научились. В течение его жизни и в особенности после его смерти ученые того времени приложили все силы к изучению биохимии и метаболизма этого существа, сравнивая его с меткими млекопитающими, обитающими в их мире. В своей библиотеке знаний, полученных из первых рук, пауки нашли немало сведений о человеческой биохимии.

Вооружившись этими знаниями и запасом мышей и других животных в качестве подопытного материала (не идеального, но уж какой есть), пауки разработали против незваных гостей свое оружие последнего шанса. Выборные представители городов и крупных объединений много спорили между собой – и с Авраной Керн. Многие решения и варианты отбрасывались, пока природа пауков и серьезность ситуации не оставили только одно. Даже сейчас Порция и другие отряды станут первыми, кто выяснит, что это решение работает – по крайней мере пока.

Датчики «Гильгамеша» почти не замечают смеси, попадающей в корабельный воздух, переползая по вращающейся жилой секции от помещения к помещению. Она не содержит явных токсинов, непосредственно вредных веществ. Некоторые приборы на корабле начинают регистрировать небольшое изменение состава атмосферы, но к этому моменту незаметное оружие уже сеет хаос.

Громадные воины, которых победила Порция, получили концентрированную форму этого же вещества. Порция с любопытством их осматривает. Она видит, как под воздействием на мозг их странные, пугающе подвижные глаза дергаются и мечутся, привязанные к образам невидимых чудовищ. Все идет по плану.

Она хотела бы задержаться и связать их, но у них нет времени – и она не уверена в том, что этих громадных чудовищ удержит простая паутина. Приходится надеяться, что начальная недееспособность, наблюдавшаяся также и у подопытных млекопитающих, будет иметь задуманные долговременные следствия. Если эти великаны все-таки оправятся, это будет крайне неприятно.

Отряд Порции идет дальше, быстро и решительно. Для них это вещество безвредно – проходит через их легочные книжки без всякого эффекта.

Вскоре они оказываются в комнате, полной великанов. Эти не вооружены и имеют разные размеры: как предполагает Порция, это взрослые и юнцы разных линек. На них уже действует невидимый газ: они пьяно дергаются, шатаются на внезапно ослабевших ногах или просто лежат, видя картины, которые существуют только в их уме. В воздухе стоит сильный запах органики: Порция понимает, что многие из ее жертв обделались.

Удостоверившись в том, что противников не осталось, они идут дальше. Предстоит победить еще много великанов.

### 7.9 Последний рубеж

Они слышали крики и вопли Карста ужасающе долго: его микрофон продолжал работать на открытом канале. Камера с его скафандра давала им нечеткие картинки корпуса, звезд, других дергающихся фигур. Лейн срывающимся голосом кричала ему, требовала вернуться внутрь корабля, но Карст уже не способен был слушать и вместо этого яростно сражался с кем-то, кого они не видели. Судя по неловким движениям его перчаток, которые мимолетно возникали в поле зрения, он пытался содрать с себя шлем.

А потом он резко замолчал, и на секунду им показалось, что он просто прекратил транслировать, однако канал оставался открытым, и теперь они услышали бульканье, влажные хрипы. Бешеное движение камеры прекратилось, и звездное небо поплыло мимо Карста почти умиротворенно.

– Ох, нет-нет-нет! – вырвалось у Лейн, а потом членистая лапа высунулась в поле приема камеры и уперлась в визор Карста. Им была видна только часть твари, усевшейся у него на плече и подобравшей лапы, чтобы лучше устроиться. Волосатый арахнид с блестящим экзоскелетом и с изогнутыми клыками, различимыми под какой-то маской: древнейший страх человека, поджидавший его на дальней границе человеческого ареала, уже вышедший в космос.

Со всего корабля уже начали поступать доклады. Команды техников надевали костюмы – легкие рабочие костюмы без брони и всех тех систем, которые все равно не помогли Карсту, – и направлялись в негостеприимные, спорные территории грузовых отсеков. Другие пытались остановить абордажные отряды быстрых тварей в жилых помещениях. Проблема заключалась в том, что из-за массового повреждения датчиков на корпусе «Гильгамепгу» трудно было определить, где именно произошло вторжение.

В течение долгих и горьких минут Лейн пыталась скоординировать действия различных групп, среди которых были и получившие приказ отряды, и добровольцы из племени, и разбуженный груз, ожидавший отремонтированных стазис-камер.

А потом что-то вокруг них изменилось. Холстен и Лейн переглянулись, мгновенно поняв, что что-то не так, но не сумев определить, что именно. Исчезло что-то вездесущее, никогда сознательно не замечаемое и принимаемое как нечто само собой разумеющееся.

И наконец Лейн сказала:

– Жизнеобеспечение.

От одной только мысли у Холстена перехватило дыхание.

– Что?!

– Кажется… – она посмотрела на свои экраны, – циркуляция воздуха прекратилась. Вентиляция отключилась.

– И, значит?..

– И, значит, старайся дышать как можно меньше, потому что у нас вдруг стало мало кислорода. Какого…

– Лейн?

Стармех нахмурилась:

– Вайтес? Что происходит?

– Я отключила воздух, Лейн.

Голос шефа научников звучал странно: одновременно решительно и испуганно.

Лейн не отрывала взгляда от Холстена, словно надеялась, что он придаст ей силы.

– Не хочешь объяснить почему?

– Пауки использовали какое-то химическое или биологическое оружие. Я разделяю корабль, изолирую те помещения, которые еще не заражены.

– Помещения, которые НЕ заражены?

– Боюсь, что заражение распространилось широко, – подтвердил голос Вайтес энергично. Она говорила, словно врач, пытающийся прикрыть неприятный диагноз улыбкой. – Думаю, что смогу обойти те области и восстановить ограниченную циркуляцию незагрязненного воздуха, но пока…

– Откуда ты узнала? – вопросила Лейн.

– Все мои лаборанты отключились. У них какой-то припадок. Они совершенно не в себе. – Под этими словами пряталась мелкая, поспешно подавленная дрожь. – Я сама нахожусь в герметичном испытательном боксе. Я работала над собственным биологическим оружием, чтобы победить в этой войне, уничтожить этот вид без единого выстрела. Откуда нам было знать, что они нас опередят?

– Вряд ли можно надеяться, что твое оружие близко к завершению? – спросила Лейн без всякой надежды.

– Мне кажется, я уже близко. Материалы «Гильгамеша» по земной зоологии довольно неполные. Лейн, нам надо…

– …перенаправить незагрязненный воздух, – договорила за нее бортинженер. Она сгорбилась над пультом, дергаными отчаянными движениями набирая команды. Она казалась постаревшей, словно последний час взвалил ей на плечи еще десять лет. – Я над этим работаю. Холстен, тебе надо предупредить наших, сказать, чтобы они надели респираторы или отступили… я скажу куда.

Холстен уже делал что мог, сражаясь с постоянно сбоящим интерфейсом «Гильгамеша», вызывая каждую группу, которую ему удавалось найти в системе. Некоторые не отвечали. Оружие пауков невидимкой проникало из помещения в помещение, пока Вайтес с Лейн бились над его изоляцией.

Он ощутил огромное облегчение, когда ему удалось вызвать Альпаша.

– Они используют газ или еще что-то…

– Знаю, – подтвердил инженер племени. – Мы в респираторах. Но надолго не хватит. Они из набора первой помощи.

Несмотря на все, в его голосе звучало странное ликование.

– Лейн готовит… – он едва успел найти нужные слова, – резервные позиции. Вы видели?..

– Только что на хер расстреляли одну их группу, – яростно подтвердил Альпаш.

Холстену подумалось, что племя смотрит на это сражение иначе. Да, умозрительно он и сам понимал, что «Гилли» – единственное прибежище всего человечества и что выживание его вида сейчас зависит от ковчега, но все равно для него он оставался всего лишь кораблем, средством перемещения из одного места в другое. Для Альпаша и его людей «Гилли» был ДОМОМ.

– Так… ага, вам надо отступать к…

К этому моменту Лейн уже подготовила маршрут. Она работала с яростной сосредоточенностью, и воздух с сипеньем входил и выходил из ее полуоткрытого рта.

– Вайтес? – рявкнула она.

– По-прежнему здесь.

Ее бестелесный голос был совершенно таким же отстраненным, как обычно.

– Вся эта герметизация помешает использовать твое оружие, как я понимаю?

Вайтес издала странный звук: возможно, это должен был быть смех, но в нем заметно было острое лезвие предательской истерики.

– Я… в тылу врага. Я отрезана, Лейн. Если мне удастся что-то намешать, я смогу доставить это… к ним. И я близко. Я отравлю многих.

Холстен установил контакт с еще одним отрядом бойцов, услышал короткий хаотический обрывок выкриков и воплей – и потерял его.

– Думаю, тебе надо поторопиться, – хрипло сказал он.

– Мать! – выдавила Лейн. – Я потеряла… теряю безопасные области. – Она стиснула свои узловатые пальцы. – Что?..

– Они двигаются по кораблю, – отозвался призрачный голос Вайтес. – Они прорезают двери, стены, вентиляцию… – Дрожь у нее в голосе усилилась. – Машины, это просто машины. Порождения мертвой технологии. Иного быть не может. Биологическое оружие.

– На кой хрен делать биологическое оружие в форме гигантских пауков? – прорычала Лейн, не прекращая отслеживать загерметизированные области, отправляя Холстену новые инструкции для передачи команде.

– Лейн…

В голосе Вайтес было нечто такое, что заставило их обоих замереть.

– В чем дело? – вопросила Лейн.

Последовала долгая тишина, во время которой Лейн несколько раз окликала Вайтес, не получая ответа, а потом:

– Они здесь. В лаборатории. Они здесь.

– Ты в безопасности? В боксе?

– Лейн, они здесь! – Казалось, все человеческие эмоции, которым Вайтес редко давала волю, копились для этого момента, чтобы втиснуть в дрожащий голос, выкрикивающий слова. – Они здесь, они здесь. Смотрят на меня! Лейн, прошу: пришли кого-нибудь. Пришли кого-то на помощь, пожалуйста! Они идут ко мне, они… – Вопль, такой громкий, что на секунду канал заполнили помехи. – Они на стекле! На стекле! Они проходят сквозь стекло! Они его проедают! Лейн! Лейн, помоги мне! Лейн, умоляю! Прости! Прости!

Холстен так и не узнал, за что Вайтес хотела получить прощение: слов больше не было. Даже сквозь пронзительные вопли они услышали громкий треск, с которым пауки вломились к ней в бокс.

А потом голос Вайтес резко смолк: полные ужаса крики закончились хриплым выдохом. Лейн с Холстеном переглянулись: у обоих особых надежд не осталось.

– Альпаш! – попробовал вызвать классицист. – Альпаш!

От Альпаша ничего не было. Либо охотник стал дичью, либо радио перестало работать. Радиосвязь разваливалась – как все вокруг, как оборона самого корабля.

Свет по всему «Гильгамепгу» начал отключаться. Безопасные зоны, установленные Лейн, стремительно исчезали – или были не такими безопасными, как говорили ей компьютеры. Все отряды защищающихся встречали свой последний бой, а пауки внутри корабля становились все более многочисленными, все более уверенными.

А в грузовых отсеках десятки тысяч тех, кто составляли остаток человечества, продолжали спать, не подозревая, что битва за их будущее проиграна. В стазисе кошмары не снились. Холстен подумал, что ему следовало бы им завидовать. Но не завидовал. «Лучше встретить последнюю минуту с открытыми глазами».

– Выглядит не очень. – Это было довольно неуклюжее преуменьшение, попытка поднять Лейн настроение хоть на секунду.

Она повернула к нему свое морщинистое лицо, протянула руку и сжала его пальцы.

– Мы столько прошли!

Непонятно было, говорит она о корабле или о них двоих.

Каждый из них еще немного понаблюдал за распространяющимися потерями, а потом оба заговорили почти одновременно.

– Я ни с кем не могу связаться, – Холстен.

– Целостность соседнего помещения потеряна, – Лейн.

«Остались только мы. Или компьютеры снова сбоят.

В итоге мы слишком долго держались».

Холстену-классицисту показалось, что ему дарована уникальная способность охватить взглядом тот путь, на который их всех наставило время. «Какая история!» От обезьяны к человечеству через орудия труда, семью, сообщество, власть над окружающей природой, конкуренцию, войну, непрестанное вымирание множества видов, с которыми они делили планету. А потом был хрупкий пик Старой Империи, когда они стали подобны богам и ходили между звездами – и создавали мерзости на далеких от Земли планетах. И убивали друг друга способами, которые и не снились их предкам-обезьянам.

«А потом мы»… Наследники искалеченного мира, потянувшиеся к звездам с умирающей под ногами земли, последняя отчаянная ставка человечества на корабли-ковчеги. «Уже корабль-ковчег, в единственном числе: от остальных известий не было». А они все равно ссорились и враждовали, давали место личным амбициям, неприязни, гражданской войне. «А в это время наш враг, наш неведомый враг, становился сильнее».

Лейн прошествовала к люку, стуча палкой об пол.

– Теплый, – негромко сказала она. – Они за ним. Режут.

– Противогазы. – Холстен нашел несколько и протянул один ей. – Помнишь?

– Думаю, личный канал нам больше не нужен.

Ему пришлось помогать ей с ремешками, а потом она просто села, приподняв дрожащие руки: маленькая, слабая, старая.

– Мне так жаль, – проговорила она наконец. – Это я нас всех к этому привела.

Он взял ее за руку: холодную и почти без плоти – словно мягкая изношенная ткань на кости.

– Ты не могла этого предвидеть. Ты сделала что могла. Никто не мог бы справиться лучше. – Просто утешительные банальности, на самом-то деле. – Здесь есть оружие?

– Просто удивительно, к чему не думаешь готовиться, правда? – К Лейн вернулись крохи ее былой суховатой иронии. – Возьми мою палку. Раздави в мою честь паука.

Мгновение Холстену казалось, что она шутит, но она протянула ему металлический стержень, и он в итоге его взял, ощутив его неожиданную тяжесть. Не этот ли скипетр держал зарождающееся общество племени в узде, поколение за поколением? Сколько рвущихся к власти Лейн им прибила за эти века? Это же практически священная реликвия!

Это дубинка. В этом смысле это была типично человеческая вещь, орудие, чтобы дробить, ломать, расчленять, – исконная манера человека встречать вселенную в лоб.

«А как встречают мир они? Какой основной инструмент у паука?»

Он на мгновение остановился на мысли: «Они строят». Это оказался удивительно мирный образ, но затем дал сигнал его пульт, и он чуть не упал, кинувшись к нему. Передача? Там есть кто-то живой!

Секунду он пытался отдернуть руку, подумав, что это может быть какое-то послание от них – какая-то невнятная каша из почти-имперского С, внутри которой будет прятаться нечеловеческий разум, злобный и непреложный.

– Лейн? – раздался тихий и неровный голос. – Лейн? Ты… же… Лейн?

Холстен выпучил глаза. В этих словах было нечто ужасающее: нечто содрогающееся, травмированное, неоформившееся.

– Карст? – узнала голос Лейн. Глаза у нее округлились.

– Лейн, я возвращаюсь, – продолжил Карст с совершенно не свойственным ему спокойствием. – Я уже захожу внутрь.

– Карст…

– Все в порядке, – сообщил голос шефа безопасников. – Все хорошо. Все будет хорошо.

– Карст, что с тобой случилось? – вопросил Холстен.

– Все хорошо. Теперь я понимаю.

– Но пауки…

– Они… – А потом длинная пауза, словно Карст рылся в содержимом собственного мозга, ища нужные слова. – …как мы. Они – мы. Они… как мы.

– Карст!

– Мы уже заходим. Мы все.

И Холстену представился пугающий, абсурдный образ полностью высосанной, съежившейся человеческой оболочки внутри скафандра – но все еще почему-то живой.

– Холстен!

Лейн уцепилась за его локоть. В воздухе уже появилась какая-то дымка, едва различимый химический туман: не убийственное оружие пауков, а то, что проедало люк.

А потом в нижней части появилась дыра – и что-то в нее полезло.

Мгновение они смотрели друг на друга – два потомка древних предков, обитавших на деревьях, с большими глазами и пытливым умом.

Холстен поднял палку Лейн. Паук был громадный – но громадный только для паука. Его можно раздавить. Можно разбить волосатый панцирь и разбросать куски кривых лап. Можно в эту последнюю секунду быть человеком. Можно наслаждаться своей способностью разрушать.

Вот только в дыру вползали еще пауки, а он был стар, а Лейн была даже старее – и он обратился к иному свойству человека, ставшему в последнее время столь редким, и обхватил ее руками, прижал к себе как можно теснее, а палка со стуком упала на пол.

– Лейн… – раздался призрачный голос Карста. – Мейсон… – А потом: – Ну же, быстрее, – обращенное к его подчиненным. – Режьте паутину, если застряли.

И искра нетерпения, которое явно принадлежало именно Карсту, несмотря на все его новообретенное спокойствие.

Пауки чуть разошлись в стороны, не отрывая от них двоих круглых как блюдца глазищ за прозрачными масками, которые носили эти создания. Встретившись с этим чуждым взглядом, Холстен испытал потрясение, которое прежде знал только при столкновении с себе подобными.

Он заметил, как одно из созданий подогнуло и напрягло задние лапы.

Паук прыгнул – и все закончилось.

### 7.10 Истинное милосердие

Шаттл падает с чистого голубого неба чуть ли не вечность.

Тут, на расчищенном поле за границей района Большое Гнездо города Семь Деревьев, собралась настоящая толпа. На земле, на деревьях вокруг и на тканых конструкциях тысячи пауков расположились тесно и ждут. Кто-то испуган, кто-то ликует, кто-то толком не понимает, что же вот-вот произойдет.

Здесь же присутствует несколько дюжин зрячих колоний: они ловят и передают изображения на хроматофорные экраны по всей зеленой планете, чтобы их могли увидеть миллионы пауков, рассматривали ротоногие под водой, наблюдали с различной степенью непонимания несколько других видов, которые уже близки к обретению разума. Даже плевуны в своем заповеднике смогут видеть передачу этого события.

Вершится история. Более того, начинается история – новая эпоха.

Вездесущая доктор Аврана Керн смотрит, как готовятся ее дети. Она все еще не убеждена, но нужно время, чтобы стереть столь многие тысячелетия цинизма.

«Надо было их уничтожить», – упорно думает она, однако, несмотря на ее нынешнюю рассредоточенную форму жизни, она просто человек.

Ее сохранившиеся файлы по нейрохимии человека вместе с собственными данными пауков, исследовавших ту давнюю пленницу, дали такой результат. Однако не она была его основным движителем. Сами пауки долго и ожесточенно спорили о том, как именно реагировать на появление давно ожидаемых нападающих, и по большей части не следовали ее советам, а отметали их. Они осознавали, что именно поставлено на карту. Они приняли ее оценку того, какой именно путь выберут люди, если отдать им полную власть над планетой. Геноцид – иных видов и себе подобных – всегда был инструментом человечества.

В ходе истории пауки также были ответственны за вымирание нескольких видов, однако их давнее столкновение с муравьями позволило им пойти иным путем. Они видели путь разрушения – но увидели и то, как муравьи используют планету. Все может быть инструментом. Все полезно. Они не стали уничтожать плевунов, как не уничтожили и самих муравьев – и это решение позже стало основой расцвета их технологий.

В преддверии появления человечества, вида-создателя, легендарных великанов, пауки задумались не над тем, как их уничтожить. Их мыслью было: «Как поймать их в ловушку? Как сделать их полезными?»

«Какая преграда между нами заставляет их желать нас уничтожить?»

У пауков имеются эквиваленты «Дилеммы заключенных», но они мыслят сложными взаимосвязями, их мир – это не только зрительные образы, но и непрекращающиеся вибрации и запахи. Мысль о двух заключенных, не способных общаться, будет для них не неприемлемым статус-кво, а проблемой, которую надо преодолеть: «Дилемма заключенных» будет воспринята как гордиев узел, который необходимо разрубить, а не позволить ему себя связать.

Они давно знают, что в их собственных организмах, как и в организмах других видов на планете, имеется некое послание. В древние времена, во время борьбы с мором, они распознали это, как нечто отличное от их собственного генетического кода, и сочли работой Посланника. В некотором смысле они были правы. Давным-давно они выделили у себя в системе нановирус.

От них не укрылось и то, что существа, чье строение похоже на великанов – мыши и подобные им позвоночные, рассеянные по планете, – не несут в себе нановируса и потому лишены того общего, что связывает пауков друг с другом и с другими видами членистоногих. Мыши – просто животные. Для них не было вероятности когда-либо стать чем-то иным. По сравнению с ними жуки-пауссины (и дюжина других похожих существ) оказались практически под завязку набиты возможностями.

Пауки долго и усердно работали над тем, чтобы создать и размножить такой вариант нановируса, который бы атаковал неврологию млекопитающих: не повторить весь вирус во всей его сложности, а получить простой одноцелевой инструмент, который был бы вирулентным, заразным, наследуемым и необратимым. Те части нановируса, которые подстегнули бы эволюцию, были удалены как слишком сложные и малопонятные, оставив неизменной только одну из базовых функций вируса. Это – пандемия разума, отлаженная и измененная так, чтобы переписать определенные очень специфичные участки мозга млекопитающего.

Самым первым результатом действия нановируса, когда он соприкоснулся с древними пауками Portia labiata, стало превращение охотников-одиночек в социум. Подобное взывает к подобному, и те, кого коснулся вирус, узнавали своих сотоварищей, даже не имея достаточных когнитивных способностей для того, чтобы познать себя.

Керн – и все остальные – смотрят, как шаттл садится. Наверху, на «Гильгамеше», на орбите в сотне километров выше экваториальной паутины и ее космических лифтов, находится множество людей, все без исключения инфицированные, и тысячи все еще спящих, которым тоже надо будет ввести вирус. Решение этой задачи займет много времени, но сегодняшняя посадка – это первый шаг к интеграции, которая тоже продлится долго.

Даже у пауков нановирус вел долгую битву с генетически обусловленным каннибализмом и убийствами пары. Однако его заметный успех был в основном внутривидовым. Порцииды всегда были охотниками, и потому панвидовая эмпатия их искалечила бы. Это стало подлинным испытанием для их биохимической изобретательности. Пауки сделали что могли, проводя испытания на мелких млекопитающих, но истину удалось выяснить только после того, как Порция и ее товарищи захватили контроль над кораблем и его командой.

Задача состояла не просто в том, чтобы взять урезанный вариант вируса и перестроить его так, чтобы он атаковал мозг млекопитающего: это было сложно само по себе, но по сути бесполезно. Истинная трудность для легиона пауков-ученых, работавших поколение за поколением и наследовавших чистые знания, состояла в том, чтобы заставить человеческую инфекцию узнавать своих родителей – видеть свое присутствие в создателях-пауках и взывать к этому сходству. Родство на суб-микробном уровне, необходимое для того, чтобы один из великих великанов «Гильгамеша», потрясающих и беспечных доисторических богов-творцов, смог посмотреть на Порцию и ее родичей и распознать в них своих детей.

Когда шаттл совершает посадку, пауки придвигаются ближе: кипящий, волосатый серый прилив лап, клыков и огромных глаз без век. Керн видит, как открывается люк и появляются первые люди.

Их очень немного. Это сам по себе эксперимент, чтобы проверить, дал ли нановирус спрогнозированный эффект.

Они спускаются вниз, в прилив пауков, чьи жесткие волосатые тела натыкаются на них. Явного отвращения, внезапной паники нет. На перестроенный взгляд Керн, люди чувствуют себя совершенно непринужденно. Одна из них даже протягивает руку, проводя ладонью по столпившимся спинам. Вирус, находящийся в них, говорит им всем: «Это мы, они такие же, как мы». Он говорит паукам то же самое: искалеченный фрагмент вируса объявляет своим более полным кузенам: «Мы такие же, как вы».

И тут Керн догадывается, что вмешательство пауков могло пойти дальше, чем они рассчитывали. Если бы в мозгу каждого человека находилась какая-то крошечная бусинка, которая говорила бы друг другу: «Они такие же, как вы», которая протягивала бы некую тоненькую нить эмпатии от индивидуума к индивидууму сетью планетарного масштаба, что тогда случилось бы? Были бы в истории те же войны, избиения, преследования и крестовые походы?

«Вероятно, да», – кисло думает Керн.

Ей хочется обсудить это с Фабианом, но даже ее верный служитель выполз на солнечный свет, чтобы наблюдать происходящее лично.

Из люка шаттла следом за людьми выходит Порция и часть ее отряда. Масштабность того, в чем она сыграла свою роль, ей мало понятна. Она счастлива, что осталась жива: многим ее соратникам так не посчастливилось. Цена обращения человечества к точке зрения пауков оказалась высокой.

«Но дело того стоило, – заверила Бьянка, когда Порция озвучила эту мысль. – С этого момента чего только мы вместе не сможем достичь! Ведь все-таки это благодаря им мы сейчас здесь. Мы их дети, хотя до этого момента они про нас не знали».

В числе людей есть одна, которую Порция сначала сочла травмированной или больной, но, как теперь стало понятно, она просто подошла к концу долгой жизни великанов. Другой, самец, вынес ее из шаттла и положил на землю, а любопытные пауки образовали вокруг них тесный, но уважительный круг. Порция видит, как пальцы болящей человечки сжимаются, захватывают траву. Она смотрит в голубое небо своими странными узкими глазами – но теперь, когда нановирус работает в обе стороны, в этих глазах Порция видит общность.

Она умирает, старая человечка – самый старый человек во всей истории, если Керн правильно это перевела. Но она умирает на планете, которая станет планетой ее народа, которую ее народ будет делить с другими народами. Порция не уверена, но ей кажется, что старую человечку это утешает.

## 8. Диаспора

### 8.1 И смело вперед

Хелена Холстен Лейн полулежит в своем паутинном гамаке, чувствуя себя комфортно в невесомости, а вокруг нее остальные члены команды заканчивают предполетную проверку.

У корабля есть два названия, но оба означают одно и то же: «Вояджер», странник. Хелена не знает, что давным-давно, в давнюю эпоху это было названием одного из первых космических кораблей человека, который, возможно, спустя тысячелетия после его запуска, все еще мчится где-то сквозь пространство безмолвным памятником успеха, о котором потомки его создателей давно забыли.

В «Вояджере» нет ничего от давно разобранного «Гильгамеша» – не считая идей. Старые земные технологии, столь тщательно сохраненные прапрабабушкой Хелены, были восстановлены, заново открыты, взяты за основу и усовершенствованы. Сначала ученые пауков узнали все, чему могли научить люди, – их технологии металла, электричества, компьютеров и термоядерных двигателей. После этого они обучили этому детей своих наставников, в расширенном и углубленном виде за счет нечеловеческого подхода. Точно также мыслители людей распутали нити сложной биотехнологии пауков и предложили свое понимание. Оба вида имеют свои ограничения, которые им сложно преодолевать: мыслительные, физические, чувственные. Именно поэтому они нужны друг другу.

«Вояджер» – это живое существо с сердцем в виде термоядерного реактора: громадное творение биоинженерии с программируемой нервной системой и симбионтной муравьиной колонией, которая его отлаживает, восстанавливает и совершенствует. На нем находятся команда численностью семьдесят особей и хранилище с генетическим материалом десятков тысяч других и с сотнями тысяч Пониманий. Это – исследовательское судно, а не отчаянный корабль-ковчег, однако полет займет много лет сна, так что такие меры предосторожности представляются разумными.

Два народа зеленой планеты теперь работают в непринужденной гармонии. Позади – поколения настороженной неуверенности с обеих сторон, но после того, как нановирус снял барьеры между видами и между отдельными личностями, были предотвращены возможные трагедии. Жизнь не идеальна, отдельные личности всегда будут иметь недостатки, но эмпатия – полная неспособность рассматривать окружающих иначе как такие же разумные личности – в итоге побеждает.

Хелена знает, что вначале большой проблемой была коммуникация. Пауки лишены способности слышать речь иначе, нежели в виде щекотки лап, а люди лишены осязательной чувствительности, которая позволила бы освоить богатства арахноязыка. На помощь пришла технология обеих сторон – и постоянное недовольное и непокорное присутствие Авраны Керн. Общий язык – второй язык для всех – представляет собой тот странный искаженный имперский С, который разработали Керн и пауки, когда она еще была Посланником, а они – ее паствой. Мертвый язык продолжает жить. Прапрадедушка Хелены, несомненно, нашел бы это безумно смешным.

Органические датчики показывают, что все системы живого корабля находятся в пределах допусков. Хелена прибавляет свое подтверждение к общему хору, дожидаясь команды. Миссию возглавляет не она. Эта честь досталась Порции – первой межзвездной путешественнице пауков. Расположившаяся в собственном гамаке, подвешенном к потолку (или, по крайней мере, к вогнутой стороне их общего помещения, на которое смотрит Хелена), паучиха мгновение осмысливает момент, обменивается быстрыми радиопосланиями с доком и планетой, а потом обращается к самому кораблю:

«Когда пожелаешь».

Отклик корабля, хоть и положительный, несет отпечаток суховатого юмора доктора Авраны Керн. Его биомеханический разум – это экстраполяция того, кем она когда-то была, ребенок Керн, который отпочковался от нее с ее благословения.

С потрясающим, колоссальным изяществом «Вояджер» перестраивает свою форму для оптимальной эффективности и отделяется от орбитальной паутины – структуры, которая стала намного величественнее по сравнению с той, что когда-то увидели с «Гильгамеша». Она расцвечена зелеными солнечными батареями, усеяна другими аморфными кораблями, которые уже разведали всю Солнечную систему зеленой планеты.

«Вояджер» расходует топливо гораздо экономичнее «Гильгамеша» – и, по словам Керн, даже экономичнее летательных аппаратов Старой Империи. Реактор корабля может обеспечить плавный и непрерывный разгон гораздо дольше (как и аналогичное торможение), а лабильная внутренняя структура корабля гораздо лучше защитит экипаж от перегрузок. Путешествие в один конец потребует сна длиной в считаные десятилетия, а не века или тысячелетия.

Тем не менее это большой шаг вперед – и его нельзя делать бездумно. Хотя возвращение к звездам всегда было твердой целью, ради которой трудились оба вида, никто не предложил бы туда отправиться прямо сейчас, если бы не сигнал – не послание.

Среди всех точек света в небе одна заговорила. Она не сообщает что-то понятное, но послание явно не является простым шумом: это нечто более структурированное, чем предсказуемый зов пульсаров или излучение какого-то иного известного явления во вселенной. Короче – это результат деятельности разума там, где его не должно было быть. Разве жители зеленой планеты могут игнорировать такой маяк?

«Вояджер» начинает свой долгий разгон, бережно надавливая на тела экипажа, перестраивая свою внутреннюю геометрию. Вскоре они заснут, а когда проснутся, их будет ожидать новый мир. Неизведанный мир опасностей, чудес и тайн. Мир, который к ним взывает. Однако не чуждый мир – не совсем. Древние предки народов зеленой планеты когда-то ходили по нему. Он имелся на звездных картах «Гильгамеша»: еще один остров из растянутого терраформированного архипелага, который после падения Старой Империи был предоставлен самому себе.

Спустя столько лет, войн, трагедий и потерь пауки и обезьяны возвращаются к звездам в поисках своего наследия.

# Примечания

1

Сладка и прекрасна… (за родину смерть) – цитата из «Од» Горация.